Невозможное.

— Ты переживала за меня? Поэтому не говорила?
— М-м... — Кажется, я разучилась говорить.

Тонкие пальцы бесконечно гладят меня под глазами, смахивая жгучие минуты слабости. Засохшие дорожки стягивают кожу на щеках и напоминают о том, что в последние дни я слишком много плачу. Не помню, когда еще я так много плакала, хотя, тут и сравнивать нечего: обычные бытовые проблемы и возможность лишиться жизни. Но и плакать пора бы перестать, хватит жалеть себя.

Поставьте этой девушке монумент, я не знаю как выразить ей всю свою благодарность. А ведь раньше я и представить не могла, что скажу такое, ведь наше знакомство вышло не из лучших.

***

Я не знаю зачем пришла сюда. Или, может и знаю, но боюсь себе признаться.

Эбиус. Что папа любил здесь? Почему его это так манило?

В последнее время эти вопросы душат меня, и поверить не могу, что я действительно поперлась сюда. Лишь бы голову остудить, лишь бы получить нужные мне ответы и уйти отсюда поскорее. Я же не глупая, чтобы повторять его судьбу.

Всё здесь кажется для меня в новинку: слишком громко, слишком ярко. Смех режет слух, разговоры сливаются в один гул, а свет от ламп и неоновых вывесок раздражает глаза. Стоны, шлепки, фишки, игральные кости, карты... в этом месте будто нет воздуха. Мои легкие пропитывает табачный дым, алкоголь, дорогие ароматы и смесь чужих эмоций. Ну и солянка.

Мой стан неподвижно прикован к стене, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Одета скромно: джинсы свободного кроя, да худи без капюшона — и всё в холодных тонах.

Ладно, признаю, я оказалась белой вороной здесь. Молодец, Рия, миссия выполнена.

Не сажусь за стол, не заказываю ничего в баре — просто смотрю, изучаю происходящее. Смотрю на игру, на людей, на то, как холодно и сосредоточено их подрагивающие пальцы сжимают карты, как крупье раздает им эти же карты без тени эмоций. Как кто-то смеется, выиграв, а кто-то молча сжимает кулаки, проиграв всё. А я?

А я чувствую себя чужой, мне здесь не место.

Пальцы дрожат. Мне хочется уйти, но ноги будто приросли к полу. Я не следила за временем, но, может, прошла минута... или десять, может час? Как понять, когда мой разум утонул в этом белом шуме. Но в какой-то момент, ловлю себя на мысли, что я вовсе перестала дышать.

— Выглядишь так, будто не знаешь чего хочешь, — где-то сбоку обращается ко мне приятный голос. Да, он пугает, но приятный, — новенькая?

Вру, я трясусь. Я и так ужасно напряжена, а сейчас окончательно рухну. Новых знакомств мне не удалось предвидеть дома..

— Я? Что, нет... — что-то мямлю невнятно, отнекиваться пытаюсь.

Голос, обратившийся ко мне, принадлежит девушке. В её тоне слышится лёгкая насмешка, но без злобы — скорее, как будто она заранее знает, что я буду юлить.

— Ага, конечно, — она фыркает, скрещивая руки на груди. — Ты, новенькая, выглядишь так, будто в жизни не была в таких местах.

Мои глаза решаются посмотреть на неё.

Девушка выглядит старше меня, но не слишком, да и держится так, будто здесь она хозяйка. Волосы темнее молочного шоколада, прямые, длиннее плеч. Глаз я не увидела, но светятся они хитрым прищуром, губы тронуты почти незаметной улыбкой. Она расслабленно опирается на барную стойку, словно знает всех в этом месте.

— Так что ты тут забыла? — продолжает незнакомка, чуть склонив голову набок.
— Просто... зашла, — мне даже самой не верится, что это прозвучало настолько нелепо.

Девушка закатывает глаза, демонстрируя,что ей это не впервой.

— Ох уж эти "просто зашла", — поджимает губы, будто сдерживает смех. — А теперь не знаешь, как отсюда выйти?

Я раздражённо выдыхаю.

— Мне не нужна помощь.
— Ой, ну конечно, — протягивает она, склонив голову. — Тогда почему до сих пор стоишь у стены, словно в тебя вот-вот выстрелят?

Я молчу. Ну что за наглость? Будь моя воля — давно бы рявкнула на нее, послала куда больше, но в этом месте я мышь в мышеловке. Открывать рот в лишний раз не стоит.

Девушка внимательно смотрит на меня, а затем её губы растягиваются в улыбке — той самой, немного насмешной, но в то же время с дружескими нотками.

— Ладно, давай так. Я — Кая. Будем знакомы.

Я не успеваю ничего сказать, как она легко берёт меня за руку и увлекает за собой вглубь зала.

Кажется, выбора у меня нет.

***

А потом первый шот, второй, третий, детские истории и...вот, сейчас мы отдельная семья. Кая мне не подруга, она моя сестра. Это чужая брюнетка стала мне самой родной и самым близким человеком, которого я боюсь потерять. Ни отца, ни уж тем более мать, я так не любила, как люблю ее. Моя самая ценная.

Впервые за долгое время я чувствую себя... спокойно. Не расслабленно — нет, я всё ещё напряжена, пальцы по привычке ищут что-то, за что можно зацепиться, но внутри меня больше нет той бездонной ямы, что грозила поглотить меня с головой.

Кая рядом.

Она смеётся над чем-то глупым, что только что сказала, а я просто смотрю на неё, ловлю каждую её эмоцию, каждое движение. Она слишком яркая. Слишком живая. В этом месте, полном чужих жадных взглядов и фальшивых улыбок, она настоящая.

— Что смотришь? — она ловит мой взгляд и хитро щурится.
— Не знаю, — честно отвечаю.
— Ага, ну конечно. — Кая закатывает глаза и оставляет поцелуй на моем лбу, — Давай, не кисни. Мы справимся. Да, жизнь изменилась, но ты не одна!

Изменилась. Если бы я тогда знала, насколько.

Да, я все же сдалась и рассказала ей всё как есть. Про ту партию, когда нам оборвали связь и Кая потеряла меня со всех радаров. Я уточнила детали, что этого мужчину я не знаю, но мне дали отсрочку на месяц, чтобы я вернула деньги. Времени у меня осталось чертовски мало, поэтому нужно было ускориться и разложить все по полочкам: полочка А — план действий, полочка Б — шаги решений. Ничего сложного: придумать, подставить, проанализировать и приступить к выполнению. Мой план с барменом провалился, а значит остался последний — няня и помощь от матери.

К матери пойду под дулом пистолета. В самую последнюю очередь.

— Ты уже знаешь, что делать? — Кая смягчается.
— Планирую, — отвечаю уклончиво.

Она прищуривается.

— Планируешь. А в твоём плане есть пункт, в котором ты не дохнешь?
— Есть. — Смешок сменил слезы.
— Тогда слушаю. — Брюнетка делает приглашающий жест.

Я вздыхаю и сжимаю пальцы в кулак.

— Самый отчаянный вариант, который у меня остался... — я на мгновение замолкаю, будто проверяя, насколько ужасно это прозвучит вслух, — обратиться к матери.

Кая не двигается. Не говорит. Только её взгляд становится внимательнее, глубже, проницательнее. Аж не по себе.

— Ты же шутишь, — наконец произносит она.
— Я не хочу. — Голос срывается. — Но у меня нет выхода.
— У тебя есть выход, — В её голосе нет насмешки, нет лёгкости. Только резкость и уверенность, — этот вариант - худшее из всего, что могло прийти в голову. И не спорь. Мы обе знаем, что это правда.
— Кая, я же не говорю, что сейчас пойду! У меня еще как минимум двадцать дней, я могу отработать их няней...
— Рия, я все же боюсь за детей, которые тебе попадутся. Ты ведь и сама не очень-то и хочешь быть няней.

Она слишком хорошо меня знает, аж раздражает. Но кто я такая,чтобы скалиться на нее сейчас? Это она прибежала ко мне по первому звонку, это в ее плечо я безудержно рыдала... то,что меня раздражают всякие мелочи - исключительно мои проблемы. Я не должна ранить любимого человека из-за того,что рот на замке держать не умею. Абсолютно не умею... хотя, благодаря моему обидчику, у меня вполне неплохо получалось. Я достаточно долго держалась, прежде чем всё вывалить Кае.

— Но это самый оптимальный вариант, Кая. Больше меня никуда не возьмут! Или предлагаешь опять в Эбиус идти? А если я вновь его увижу там?

Подруга отводит глаза, принимая поражение. Действительно, тут я рассуждаю здраво: кто в здравом уме сунется туда, откуда его прогнали? Так еще и с хвостом. Я тоже отвожу взгляд. Мне ужасно стыдно, что мы вляпались в такое дермо...

— Может...просто проведем этот месяц вдвоем? Я сомневаюсь, что... — ее руки задрожали, когда она взяла меня за лицо и повернула меня к себе. В ее прекрасных голубых глазах, которые как раз всегда питали надеждой, искрился страх и ужас.
— Ри, даже думать об этом не смей!

А что мне остается думать? Может провести остаток месяца в веселье и с родным человеком лучше, нежели скитаться в страхе и ужасе, в поисках работы и возможности отдать долг. Бесконечные кошмары.

— Я поговорю с отцом, он разберется с Вайсом, они обязаны выплатить хоть что-то тебе. — ее голос дрожит, отчего мне становится не по себе.
— Твой отец не станет за меня вписываться, Кая. Никто не станет. И он не обязан, зачем мне впутывать твоих родителей?

Я произношу это с хрипотцой, как будто в горле застрял ком. Я не хочу ссориться, но и питать ложные надежды — тоже. Если бы я могла положиться на кого-то, то уже давно бы это сделала. И я сделала — положилась на Каю.

Ее руки сжимает мои плечи. Тонкие пальцы дрожат, но взгляд цепляется за мой, словно пытается выудить хоть каплю веры.

— Но ведь он должен... — Она осекается, будто сама понимает, насколько бесполезны её слова. — Это ведь не твоя вина...

Я отвожу глаза. Если бы всё было так просто.

— Может, ты и права, — говорю я, и во рту остаётся горький привкус. — Но давай не будем питать иллюзий. Этот долг — мой. Только мой.

Кая вскипает.

— Чушь! Они обязаны хотя бы компенсировать часть, хоть что-то...

Она так яростно трясёт меня за плечи, что на секунду кажется, будто сможет вытряхнуть из меня весь страх, всю боль, всю обречённость.

Но это не так.

— И что дальше? — я говорю тихо, слишком устав от этой бесконечной борьбы. — Ну, заплатят они мне. Часть. А остальное? Кая, я всё равно обречена искать работу. Я всё равно... — я сжимаю зубы, чтобы не сорваться, но голос всё равно предательски ломается, — всё равно должна буду вернуться в этот кошмар.

Она молчит. В её глазах снова этот страх. Страх, который я так хорошо знаю.

— Я не позволю им тебя забрать, — её голос дрожит, но в нём звучит сталь. — Пусть хоть весь мир пойдёт ко дну.

Я хочу сказать, что это не в её силах. Что никто не сможет меня уберечь. Но вместо этого я просто опускаю голову ей на плечо.

Секунду мы просто застываем так, в этом зыбком спокойствии перед бурей.

— Тогда давай просто проведём этот месяц вдвоём, — я шепчу. — Хоть немного. Хоть на секунду забудем обо всём.

Кая не отвечает, но её руки крепко сжимают мою спину. Как будто боится, что если отпустит — я исчезну.

— Только попробуй меня оставить, — Кая выдыхает в мои волосы.

Я не отвечаю. Не хочу лгать ей, обещая то, чего, возможно, не смогу выполнить.

Мы стоим так ещё долго, пока ночь снаружи не становится глубже, пока не сходит на нет чужой смех и даже дыхание этого проклятого города кажется приглушённым.

Но я знаю, что тишина бывает обманчива. И чем спокойнее ночь, тем страшнее будет утро.

— Давай я попробую пробить камеры? Может хоть что-то осталось с того дня? Хоть какие-нибудь записи. Я поищу, подключу нашу новую систему.
— Думаешь, они не почистили записи за собой? Если они тебе связь отрезали со мной, то наверняка и внутренние записи почистили.

Минута на молчание, а затем нас двоих осеняет.

— Двор! Кая, я бежала по улицам, в попытках убежать, может на ближайших переулках были камеры?

Кая быстро перехватывает ноутбук, её пальцы с молниеносной скоростью скользят по клавиатуре. Её лицо освещено холодным, мерцающим светом экрана, а в глазах горит сосредоточенность. В комнате стоит напряжённая тишина, прерываемая лишь тихими щелчками клавиш.

— Так... — Кая сосредоточенно шепчет себе под нос, двигая курсор по экрану. — Камеры, камеры... Если они чистили систему, то напрямую мы ничего не найдём.

Она открывает несколько окон одновременно, быстро переключаясь между ними. Я почти не понимаю, что она делает, но вижу, как по экрану мелькают строки кода, списки файлов, сетевые пути.

— Они удалили архивные записи, но, может быть... — Кая замолкает, её пальцы замирают на мгновение, затем вновь принимаются за работу.

На экране открывается папка. Пуста.

— Чёрт, я так и думала, — раздражённо выдыхает она, но тут же на её лице появляется упрямое выражение.

Кая вытаскивает из кармана небольшой накопитель, подключает его к ноутбуку. На экране появляется новое окно — копия файловой системы, сделанная заранее.

— Я подстраховалась, — поясняет она, даже не отрывая взгляда от экрана. — Восстановление займёт пару минут.

Она запускает процесс, и полоска загрузки начинает медленно заполняться. Мгновение — и вот уже всплывают десятки названий файлов. Большинство из них мусорные, но Кая, отфильтровав ненужное, быстро прокручивает список вниз.

— Вот оно! — шепчет она, замирая.

Я подаюсь вперёд, моё дыхание сбивается. На экране открывается видеозапись. Камера переулка. Тёмные, пустые улицы. Дата совпадает.

— Давай, включай, — говорю я, сжав руки в кулаки.

Кая запускает видео. На экране — ночь. И вот среди темноты появляется знакомая фигура.

Я.

Я бегу, то и дело оглядываясь через плечо. В глазах моей отражённой в камере версии — паника, отчаяние.

Но затем...

Я не сразу замечаю это, но в глубине тёмного переулка что-то шевелится. Тень. Фигура, двигавшаяся следом.

Мурашки пробегают по моей коже.

— Кая... можешь приблизить? — мой голос срывается.

Она не отвечает, лишь сжимает губы и вновь принимается за работу. Экран дрожит, пиксели размываются, но затем картинка становится чётче. Но все равно.  Это был темный переулок без света, поэтому ни лица, ни конкретных деталей я не вижу.

Умные.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Это отвратительное чувство, которое, по всей видимости, никогда не покинет меня.

Кая не отвечает, её губы сжимаются, и она вновь погружается в работу, не отрывая взгляда от экрана. Кажется, она не замечает, как напряжение скапливается в воздухе, когда пиксели на экране начинают дрожать, а затем изображение немного проясняется. Но всё равно, детали размыты.

Тёмный переулок. Тишина. Мгновенно всё возвращается в ту ночь, и мои пальцы сжимаются в кулаки. Я снова пытаюсь разглядеть хоть что-то.

— Где второй? — моя мысль звучит громко, когда глаза бегают по экрану. — Ты видишь второго?

Кая, не отрываясь от экрана, отвечает спокойно:

— Второй? Ты мне говорила только об одном.

Она не спрашивает лишнего, и я понимаю, что скрыла больше, чем должна была. Проклятие.

— Он был... — я заикаюсь, спешу исправить себя. — Он приказал другому мужчине отдать мне вещи и накрыть меня пледом. Это странно, я знаю. Но это так, черт возьми!

В её глазах нет удивления, но я чувствую, что она заметила что-то важное, и её внимание на экране лишь усиливается. Она не отвечает, но её пальцы не перестают быстро двигаться по клавишам. Оставляя меня в тени этих слов, как если бы они зависли в воздухе.

Видео прокручивается дальше. Мрак. Тёмный переулок. Не видно ни лиц, ни чётких контуров. Мои глаза пробегают по экрану снова, но ничего. От этого снова холодок поднимется по коже.

Моё сердце учащённо бьётся, и я снова возвращаюсь в ту ночь, когда меня оставили одну, без понимания, что будет дальше. Плед, туфли, те пустые улицы. И... тишина.

Моя рука инстинктивно тянется к экрану, будто пытаясь разгадать недостающие куски этого мозаичного кошмара.