Невозможное.

"Что-то ломается"
— Р.

Каждый день — как на автомате. Время будто бы растягивается, но в то же время ускользает, и я не успеваю за ним. Сутки снова и снова напоминают одно и то же. Подъем, зелёный чай, Кая с её очередными шуточками и напоминаниями, что я должна быть готова. Потом — работа. Вайс. Бар. Бокалы, льдом, коктейли, разговоры, ещё коктейли. Всё по кругу.

Уже неделю.

Я знаю, когда с кем говорить, когда отступить, а когда — наклониться ближе и поймать взгляд. Я понимаю, какие коктейли подойдут, а какие — нет. Я могу не спать всю ночь, но при этом выдавать каждую порцию так, будто бы она была моей самой лучшей.

Процесс стал почти невидимым. Как механика — каждый шаг, каждое движение. И это отдало мне какое-то ощущение стабильности. Ребята из клуба перестали для меня быть просто людьми, которые заказывают коктейли. Они стали частью этой машины, частью рутины. Иногда мне казалось, что я, как и они, двигаюсь по накатанной дорожке, не задумываясь о том, что впереди. Все одно и то же — клиентов много, их требования разные, но это всегда одна и та же работа.

Вайс стал вторым домом, и я была частью этого мира. Это было спокойно — работать без излишних вопросов. Здесь никто не задавал лишних вопросов. Усталость накапливалась, как не заметные тяжёлые предметы в рюкзаке. Я не обдумывала это. Я просто шла на работу, готовила коктейли, убирала стаканы, ставила их на стойку. Как механизм, который знает свою задачу. С каждым заказом, с каждым коктейлем я становилась частью чего-то более большого. Я даже начала ощущать, что меня не пугает этот клуб. Мне не страшно было возвращаться сюда, не страшно снова стоять за барной стойкой.

Но все равно, в глубине души, в какой-то момент я задала себе вопрос: «А что я вообще тут делаю?». Ответа не было, но вопрос продолжал висеть в воздухе.

Прошла неделя. Всё как обычно. Бар. Коктейли. Разговоры. Я в своей роли, и ничего не изменилось. Но вот и конец недели. Время для того, чтобы подойти к Брауну. Я уже чувствую, как руки слегка дрожат. Нужно же что-то узнать о том, что мне положено. Я словно замираю, останавливаюсь, и мысль о деньгах пробуждает желание что-то сделать, что-то изменить. Но я собираю всю свою решимость в кулак, и иду к нему.

Короткостриженный брюнет сидит за барной стойкой, поглощённый чем-то на экране своего телефона. Я выжидаю момент, прежде чем произнести:

— Хей, Браун, а как насчёт оплаты?

Он отрывается от экрана, поднимает глаза и кидает на меня такой взгляд, который я не могу сразу расшифровать. Немного насмешливый, немного равнодушный, даже нахальный. Это не тот взгляд, который я ждала. Но, несмотря на это, я сохраняю спокойствие. Он не спешит отвечать, как будто что-то обдумывает, прежде чем наконец произносит.

— Оплата? — его голос звучит так, как будто этот вопрос для него — что-то обычное, незначительное. — Ты ещё не в том положении, чтобы рассчитывать на выплаты, Рия.

Мои глаза округляются от неожиданности.

В смысле "не в том положении"? Я пришла сюда, работаю каждую ночь без передышки, гости довольны, а мне не заплатят? Я потеряла время зря?

Семь дней.

168 часов.

10080 минут.

Нет оплаты?

Я пытаюсь понять, что он имеет в виду, но ему плевать. Лицемер продолжает:

— Ты должна понимать, что здесь всё не так, как в других местах. Всё зависит от твоей работы, от того, как ты будешь приносить клубу прибыль. Ты, конечно, можешь работать и дежурить за баром, но это не означает, что тебе сразу начнут платить. Ты пока не приносишь доход. Когда начнёшь — тогда и поговорим. А пока просто делай свою работу.

Мой мир останавливается. Я будто бы теряю дыхание. И что теперь? Я же тут не просто так. Я же не просто так прихожу каждый день. Я стараюсь, вкладываю силы, отдаю часть себя этому месту. А тут мне говорят, что «результаты» — это не то, что я могу увидеть сразу.

— То есть... — я пытаюсь найти правильные слова, но они как-то не складываются. — То есть, мне нужно просто продолжать, надеясь, что когда-то мне заплатят?

Он пожимает плечами, возвращаясь к экрану своего телефона.

— Вот так вот, да. А ты, наверное, думала, что всё будет иначе? — его голос кажется теперь немного холодным, как будто меня просто списали с учёта. — Всё зависит от того, насколько ты здесь нужная.

Моя голова кружится от этой информации. Это не то, что я ожидала услышать. Но что теперь? Оставаться? Или всё-таки начать искать что-то другое? Я думала отработать неделю баристой до первой выплаты, чтобы затем идти отрабатывать нянечкой. Мне необходимо было понять выгодно ли оставаться здесь, смогу ли я заработать хотя бы долю от всей суммы.

Но я на нуле.

Нет, не прям на нуле, у меня есть сбережения и Кая... Но я работала, мать вашу!

Браун даже не смотрит в мою сторону, будто я ему уже наскучила. Мои пальцы сжимаются,а ногти впиваются в ладонь, но это не даёт мне ни капли облегчения.

— Поняла, — мой голос звучит ровно, но внутри всё клокочет.

Я поворачиваюсь, выходя из-за барной стойки. В груди всё сжимается, но я не позволяю себе сорваться прямо здесь. Пока не позволяю.

Прохожу мимо столиков, мимо клиентов, чьи голоса сливаются в единый гул. Всё вокруг кажется размытым, как будто я больше не здесь.

Выдох.

Кая. Нужно просто найти Каю.

Я не знаю, что скажу ей. Не знаю, что делать дальше. Но одно я знаю точно: оставаться здесь, надеясь, что мне «разрешат» получить деньги, – не вариант.

Что-то во мне ломается.

Что-то внутри шепчет: «Тебя снова обвели вокруг пальца».

И я больше не могу это игнорировать.

Я иду, не разбирая дороги. Просто двигаюсь вперёд, чтобы не стоять на месте, чтобы не сорваться. В груди всё сжимается, будто внутри что-то сломалось, но пока ещё держится на тонких нитях, готовых в любой момент оборваться.

Я не знаю, куда мне идти. Я не знаю, что делать.

Шум клуба остаётся позади, голоса людей становятся приглушёнными, и только улица передо мной остаётся такой же равнодушной. Воздух прохладный, но мне жарко. В висках стучит кровь, а в пальцах чувствуется напряжение. Они дрожат. Я не сразу замечаю это, но когда замечаю, то злюсь ещё больше.

Я работала.

Я старалась.

Я выкладывалась, мать его.

Но оказалось, что это ничего не значит.

Я делаю резкий вдох, пытаясь заглушить подступающий ком в горле. Меня не должны видеть такой. Я не хочу, чтобы кто-то думал, что со мной можно так поступить. Выйдя на улицу, вдыхаю ночной воздух, но он не приносит облегчения. Свет фонарей делает тени на асфальте длинными, вытянутыми, и почему-то это раздражает. Всё раздражает.

Я достаю телефон, пальцы слегка цепляются за экран. Разблокирую, нахожу контакт.

Кая.

Просто одно слово. Простое. Родное. Единственное, что сейчас имеет смысл.

Гудки. Один. Два. Три.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я слышу её голос.

— Да?.. — сонно, лениво.

Я вдруг осознаю, что на другом конце трубки — нормальная жизнь. Она, скорее всего, только что заснула, или смотрела какой-нибудь фильм, или просто лежала, наслаждаясь тишиной.

Я открываю рот, но слова не выходят.

Я не хочу говорить это вслух. Не хочу снова сталкиваться с реальностью, где меня снова обманули.

Как же стыдно...

Но молчание затягивается, и я выдавливаю:

— Ты можешь выйти? Мне нужно с тобой поговорить.

Кая мгновенно меняется. В голосе больше нет сонливости.

— Где ты?
— У клуба.
— Дай мне пять минут.

Она не спрашивает, что случилось. Она знает, что если я звоню вот так, посреди ночи, то всё серьёзно. Тело опускается на скамейку у клуба, сцепляя пальцы в замок. Ночной воздух немного холодит кожу, но я всё равно чувствую, как внутри горит злость.

Они просто использовали меня.

Я старалась, выкладывалась, чтобы что? Чтобы мне сказали, что я «не в том положении»?

Пять миллионов... пять и шесть нулей...

Может, я просто глупая? Может, все вокруг сразу понимали, что это ловушка, а я одна, как дура, верила, что здесь всё честно?

Надо было сразу идти в казино. Дура пугливая.

Я опускаю голову, смотрю на трещины на асфальте. В голове шумит, мысли скачут, и я не могу их поймать.

В какой-то момент я слышу звук подъезжающего такси.

Кая.

Я поднимаю голову и сразу вижу её.

Она выходит из машины быстро, торопливо, волосы немного растрёпаны, на плечи наброшен слишком большой свитер. Она даже не оглядывается на такси, просто идёт ко мне, широко шагая, вглядываясь в моё лицо.

Я смотрю на неё, и вдруг всё то, что я держала в себе, начинает подниматься наружу.

Ком в горле становится больше.

Я не знаю, как сказать это вслух.

Но Кая уже рядом, её глаза тёмные, внимательные, сосредоточенные только на мне.

— Что случилось?

Я открываю рот, закрываю, снова открываю.

Мне не заплатили.

Но я не могу сказать это сразу.

Я сглатываю, чувствую, как воздух дрожит в лёгких, а потом всё-таки произношу:

— Мне не заплатили.

Кая моргает.

— Чего?

Я качаю головой, чувствуя, как эмоции захлёстывают.

— Браун сказал, что я пока «не приношу доход». Поэтому платить не будут.

Я вижу, как в её глазах вспыхивает злость.

Её губы сжимаются в тонкую линию, руки сжимаются в кулаки.

— Урод, — резко выдыхает она. — Он что, совсем ахуел?

Я не отвечаю. Я просто смотрю на неё, ощущая, как в груди всё сжимается от беспомощности.

Кая делает шаг ближе, опускается передо мной, смотрит прямо в глаза.

— И что теперь?

Я отвожу взгляд в сторону клуба.

Я не знаю.

Слезы вырываются наружу, но я отчаянно пытаюсь держать себя в руках. Думай, Рия, думай. Нужно найти выход.

—...Возьму накопления с отца, устроюсь нянькой, наверное к матери пойду... — мой голос предательски дрожит, показывая мои чувства сейчас. Я стараюсь говорить, точнее тараторить, внятно, хотя все слова давно прошли в мясорубке, смешиваясь в фарше из моих слез и всхлипов.

Дермо. Одно дермо.

Я устала.

Седьмое октября. У меня осталось двадцать один день. Что мы имеем?

На моем личном счету осталось около двух миллионов с смерти отца. Не думала,что потрачу всю сумму так быстро, но выбора, как такового, у меня нету. Окей, допустим я могу взять в долг и Каи... тоже где-то сто или двести тысяч. Нет, двести я не возьму, совесть не позволит. Мне и сто будет ужасно неловко брать у нее, а тут размахнулась. Сколько выходит? Приблизительно два миллиона с копейками. С учетом того, что у меня осталось двадцать два дня, то я могу успеть еще сотню, а то и две заработать.

Да, для моего "кредитора" это копейки, но я хотя бы попытаюсь отдать большую часть.

Мама... к ней я хочу идти меньше всего. Эту женщину матерью назвать нельзя, а имя слишком красивое,чтобы она пользовалась им. Стерва.

— Ри, малышка, посмотри на меня! — вырывает меня подруга.

Я даже не заметила, как оказалась в ее до боли теплых объятий. Вся трясусь и плачу без остановки, стараясь не задыхаться от слёз и паники. Сломалась, она явно поняла,что я должна кому-то очень влиятельному, раз меня так трясет.

Прости, Кая, я не хотела тебя впутывать.

— Ри, дыши, дыши, моя хорошая, — голос Каи - как мягкое покрывало, которое окутывает меня с головой, заставляя скрыться в тепле от всяких недуг. — Я рядом.

Я всхлипываю, не в силах сразу ответить. Всё тело трясётся, как будто внутри меня кто-то вывернул провода и забыл их обратно подключить.

— Прости... — выдыхаю, уткнувшись в её плечо.
— За что, дурочка? — она мягко отстраняет меня, заглядывает в глаза. — Что ты так боишься мне сказать?

Я прикусываю губу.

Если я расскажу, Кая попытается помочь. Если попытается помочь, она окажется слишком близко. А если окажется слишком близко, её могут втянуть в это...

Нет.

Я не могу.

Я с усилием отстраняюсь, делая вид, что беру себя в руки. Трясущимися пальцами стягиваю с лица мокрые пряди, стараюсь дышать ровно.

— Всё нормально, — выдаю слабо.

Кая хмурится.

— Знаешь, я бы поверила. Если бы не твои покрасневшие глаза.

Я отвожу взгляд, но Кая не сдаётся:

— Кто?
— Что?
— Кто тебя так в угол загнал, Рия? — настаивает темноволосая.

Меня передёргивает.

— Кая, оставь.

Она смотрит долго. Пронзительно. Я знаю этот взгляд — она думает, стоит ли давить.

Я молчу.

И всё же она тяжело вздыхает и вдруг притягивает меня обратно в объятия, но уже не так бережно, а крепко, так, будто боится, что я растворюсь.

— Ладно, пока не скажешь, не буду лезть, — шепчет в мои волосы. — Но я тебя не оставлю, ты знаешь.

Что-то внутри меня срывается, и я снова закрываю глаза, позволяя себе на несколько секунд почувствовать себя... в безопасности.

Хоть и ненадолго.

— Кая... — из меня выходит то ли полустон, то ли скулеж, в любом случае этот писк был ужасно сожалеющим и отчаянным.
— Ты можешь мне доверять, малышка, ты знаешь.

Знаю, Кая, знаю.

Ее теплые, самые ласковые ладони касаются моих волн на голове. Нежно, бережно, выражая любовь и сожаление. Чувствую, как глотка сжалась, и с каждым словом кажется, что воздух уходит. Сожалею, что не могу быть сильной, хотя знаю, как она мне сейчас нужна.

...Она выдыхает, но не продолжает. Только обнимает меня крепче, как будто может собрать меня обратно по кусочкам.

— Хорошо, — тихо говорит. — Пока оставлю. Но ты знаешь, что я не отстану.

Сдалась. Понимает, что я пока ни в какую.

Я выдыхаю. Пусть так. Пусть думает, что я просто напугана и запуталась, но не знает всего. Это лучше, чем вовлекать её в то, из чего я сама не вижу выхода.

Некоторое время мы просто сидим. Я не говорю, и Кая не говорит. Её ладонь медленно поглаживает мой затылок, словно утешает ребёнка. И мне, чёрт возьми, это нужно.

В какой-то момент она шевелится, убирая прядь волос с моего лица.

— Слушай, — она говорит медленно, словно подбирает слова. — Если тебе нужны деньги, если ситуация настолько паршивая... ты знаешь, что я помогу.

Я резко качаю головой.

— Кая...
— Даже не спорь.
— Это слишком много.
— И что? Я бы не предложила, если бы не могла, — она закатывает глаза, потом хмурится. — Но мне не нравится, что ты боишься мне сказать, в какую именно кашу вляпалась.

Я молчу, ком в горле и боль в груди не дают мне даже писк издать.

Кая продолжает:

— Ладно, не сейчас. Но, Рия... — её голос становится мягче, но серьёзнее. — Я знаю тебя. Если ты говоришь, что что-то не вариант — значит, тебе уже очень плохо.

Я сжимаю пальцы, снова опуская взгляд. Брюнетка как всегда права.

— Я разберусь, — выдыхаю, не зная, кого пытаюсь убедить — её или себя.

Кая медлит, но в конце концов просто сжимает мою ладонь в своей.

— Хорошо. Тогда мы разберёмся вместе.

Я хочу сказать, что ей не нужно. Что я сама. Что это моя проблема.

Но слова застревают в горле.

Потому что, возможно, часть меня не хочет быть в этом одной.

Я не хочу быть разбитой окончательно.