Невозможное.

Темнота Вейра — это не просто ночь. Это небо, как черное стекло, разбитое на миллион крошечных осколков, сквозь которые не пронзают ни звезды, ни свет. Поглощает всё. Даже шум города становится приглушённым, как если бы ты пытался услышать что-то из-под воды. Только ветер. Он здесь — вечный и холодный, как зубы смерти, что пробираются под кожу и обвивают тебя, не отпуская. Осень, но градусы упали настолько низко, что даже уличные фонари кажутся тусклыми, их свет — как слабая попытка сопротивляться.
Листья на асфальте не шуршат, а будто шепчут, следуя за каждым твоим шагом, словно они сами тоже скрываются от чего-то. Я чувствую, как холод проникает в каждую пору, в каждую клеточку кожи. Мы останавливаемся и я опускаю ее на время на ее маленькие ножки. Этот цветочек мне по локти, поэтому я сразу же присаживаюсь на корточки, дабы уменьшить опасность в ее глазах.

Во мне есть человечность, я не безразличный ублюдок.

Ткань ее платье слишком тонкое, кожа покрывается мурашками, а тело начинает дрожать. Пиджак слетает с меня и окутывает ее. На ней он как пальто, зато даже ножки прикрыты. Оно и к лучшему. Но её маленькие плечики всё равно дрожат. Она не знает, чего ей ждать, но чувствует, как мне приходится бороться с этим миром. У неё, наверное, уже выработан инстинкт, понимающий, что здесь, на улице, её никто не ждал.

— Ты в безопасности, малютка. Доверься мне, — я стараюсь говорить как можно мягче, чтобы она поняла, что с ней всё будет в порядке, но что-то в её взгляде напоминает мне кого-то другого. Её маленькие пальчики все еще сжимаются в кулачки, когда я говорю про грузовик. Она смотрит на меня, не в силах выразить словами всю бурю эмоций, но её глаза полны чего-то неизбежного — страха, тоски, ожидания.

Она не говорит мне "да", не даёт слова, но её взгляд отвечает за неё. Как мне не гордиться ею? Маленькая, но уже умеет чувствовать. Я бы сказал, что она сильная, но не так сильно, как бы мне хотелось. А мне много чего хочется.

Воздух как будто одевает нас в свои ледяные объятия. Вейр — мой город, и он всегда остаётся для меня таким же холодным, даже если я в нём живу всю свою жизнь. Но маленький цветочек передо мной, как будто она родилась в другом месте, где тепло и свет, и этот холод её пугает.

Она ангелок.

Я направляю её в сторону грузовика, но сам не спешу, оглядываюсь, слушаю — не знаю, что ожидает нас впереди. Холод проникает в самые глубины. Но это не главная угроза. Я давно научился не бояться холода, и теперь мне нужно больше, чем просто спрятаться от него.

Страх — он не всегда возникает от того, что ты видишь. Он может быть где-то в воздухе, в тени, в том, чего ты не видишь или не чувствуешь. Слишком много вещей здесь, в Вейре, которые должны оставаться незаметными, но в тот же момент они подкрадываются, как дикие звери в темноте.
И вот, в этом тумане ночи, появляется Оскар. Он идёт уверенно, без спешки, будто не чувствуя ни холода, ни давления, которое висит в воздухе. За ним — чёрный грузовик. Машина, которая никогда не выделяется среди других, но если присмотреться, можно увидеть её особенность — она не для городской жизни. Это что-то более тяжёлое, что-то скрытое, что-то...

Оскар останавливается передо мной и его изумрудные глаза успокаивают меня, но не осуждают. Он делает знак рукой, зовя за собой, и я понимаю — время не ждёт.

— Ты вовремя, — говорю я, не улыбаясь, хотя его прибытие — именно то, что нужно. Оскар кивает, он не нуждается в лишних словах. Делает шаг назад, давая мне пройти, и я веду девочку в машину. Она всё ещё держит мою руку, но теперь в её глазах появляется облегчение. Я чувствую, как её плечики расслабляются, и она начинает верить в то, что всё будет хорошо.

Машина внутри — это отдельная реальность. Она поглощает всё, оставляя только важное. Всё вокруг кажется заполненным технологиями, но в то же время — пустым. Камеры повсюду, следят за каждым углом. Оскар будет отслеживать все эти камеры, но он не один. Внутри машины мои люди, глаза которых прикованы к экранам. Но все же одна личность сильно выделяется среди них.

Скарлетт сидит за компьютером.

Её длинные, рыжие волосы сливаются с тусклым светом экрана, и кажется, что она вписана в эту комнату, как её неотъемлемая часть. Она не смотрит на меня, а её взгляд поглощён работой.

— Всё под контролем, — отрезает мне мой сотрудник, не отрываясь от монитора. — Мы следим за объектом, не волнуйтесь.

Я киваю, но глаза всё равно ищут маленький силуэт. Она сидит в уголке, её маленькое тело спрятано в пледах, и я понимаю, что здесь её точно не найдут. За этим стоит целая сеть людей, и все мы здесь сделаем всё ради ее безопасности.

— Она на вас. — уточняю, обращаясь к Оскару и Скарлетт. Оскар смотрит на девочку, а затем на меня. Его лицо остаётся бесстрастным, но в его глазах появляется что-то твердое, что заставляет меня понять: он разделяет мои решения, пока Скарлетт не реагирует.

Плевать, Оскар важнее.

Она продолжает работать, а я знаю, что с его помощью малышку никто не найдёт. Все системы, которые мы внедрили, — в его руках. Этот транспорт — не просто средство передвижения. Это мобильный штаб, оборудованный всем необходимым для того, чтобы следить за каждым шагом, за каждым взглядом.

"Тот, кто когда-то проиграл больше, чем мог себе позволить."

Я оборачиваюсь и мои глаза пронзают рыжую макушку.

— Скарлетт?

Девушка медленно оборачивается на меня, а ее красные губы расплываются в улыбке. Быть честным, это ужасно раздражает. — По предварительным данным, внутри находится дочь Джонатана.

— По предварительным данным, внутри находится дочь Джонатана Скатта.

Джонатан Скатт.

Джонатан... Скатт...

Это имя глухо отдаётся в черепе, словно чей-то шёпот из прошлого. Долгий, протяжный, будто скрип несмазанных дверей.

Скатт.

Второй в списке пострадавших той ночью. Убитый на следующий день.

Он был там. С ней. Он мог её спасти.

Но не спас.

Ничего не сделал.

В груди холодеет. Пальцы слабеют, как будто жизнь из меня выжимают медленно, по капле. Всё тело становится чужим, неподвижным, будто это не моя оболочка, а пустая скорлупа. Неужели он просто стоял и смотрел? Видел её страх? Видел, как её уводят? Он позволил Джейку сделать это с ней.

Джонатан Скатт...

А теперь и его дочь.

Отравление алкоголем и наркотиками.

Так они написали в заключении. Так они заставили всех поверить. Но правда гниёт под тонким слоем лжи. Джонатан Скатт не пил по собственной воле. Его заставили.

Я помню ту ночь слишком хорошо. Их смех. Приглушённый свет. Как он задыхался, пытаясь говорить, а его снова и снова заставляли глотать. Он не хотел, но они держали его крепко, за волосы, за плечи. Кто-то прижимал бутылку к его губам, кто-то загонял "конфеты" в рот, заставляя жевать.

— Давай, друг, расслабься, — насмешка, чужой голос, словно с того света. — Это последний тост за тебя.

А потом... потом они просто смотрели.

Смотрели, как его тело сдаётся, как яд проникает в кровь, ломая изнутри. Секунда за секундой его мозг умирал, сердце переставало работать. Он бился, как рыба, выброшенная на берег. Захлёбывался. Корчился. Они пили за его счёт, как будто он был частью их веселья.
Душа ушла из безжизненного тела последней. Да, душа. Я ненавижу этого человека, он ублюдок в моих глазах, оставшись слушать и бездействовать на то, как её мучили. Он мог хоть что-то предпринять, но он думал лишь о себе.

Я знаю лишь то,что у него была маленькая дочь на тот момент. Отец показывал мне фотографии, но тогда я не мог понять. Для меня это были просто картинки.

Ещё одно воспоминание, от которого не стоит отказываться.

Отец отзывался о Джонатане, как о хорошем отце. Мы тогда оба не знали, что он играет, отец был тесно связан с ним.
Но в один момент он порвал с ним связи, запретив и нам с ним общаться. Видимо узнал,что он проигрывает деньги в казино.

Теперь всё изменилось.

На той фотографии была маленькая девочка, лет пяти. Её волосы — светлый, почти сенсационный блонд, мягкие, переливающиеся тёплым золотом. Они спадали в лёгких волнах, касаясь лопаток, с едва заметными завитками, как если бы их не успел завить ни ветер, ни время.
Её глаза — глубокие, карие, почти черные, полные доверия и детской искренности, с тем взглядом, который не знает тревог. Ее крошечный силуэт обвивала легкая белая пижама — простые шортики и рубашка, чистые, как сама беззаботность её возраста. Руки обвивали шею взрослого мужчины, который держал её с такой теплотой, что казалось, мир был бы идеален, если бы всегда так крепко обнимали.

А ведь у него был смысл уйти из ниши. Уйти к дочери. Оставить карты.

Смех её, замёрзший на этой фотографии, казался светлым, полным счастья и тепла, в мире, где было только одно — он и она, и ничего, что могло бы разрушить этот момент.

Почему я запомнил это в таких подробностях Думаю, ответ тот же: натренированная память.

И когда он перестал шевелиться — они ушли.

Ушли, оставив его в пустой комнате, наполнив её запахом виски и лжи. Запахом смерти и дури. Скатт умер медленно. Не сразу. Не мгновенно.

Если бы кто-то пришёл раньше, он мог бы выжить.

Но никто не пришёл.

И к ней никто не пришел. Тоже умерла..

—...Рия Скатт, если интересует.. — информирует меня Скарлетт.
— У тебя час, чтобы найти всю информацию о ней, пока я ищу мать и переодеваюсь. — перебиваю её.

Рия Скатт. Что же ты тут забыла?

Я выхожу из фургона, направляясь к своему мустангу. В голове только одно — сменить рубашку. Моя уже грязная, замарана от драки с Джейком, вся в пыли и пятнах. Надо привести себя в порядок, если предстоит оказаться в приличном месте.

Мне еще мать малышки искать.

Оказавшись у своей машины, я открываю дверь переднего сидения и вытаскиваю черную спортивную сумку. Она лёгкая, знакомая на ощупь. Внутри аккуратно сложена атласная рубашка, готовая к следующей встрече. Я зацепляю сумку рукой и быстро захлопываю дверь.

***
Лучшим решением стало оставить сумку в фургоне, а самому вернуться в алый коридор.

Джейка мы упустили. Но ничего, он не сможет вечно избегать меня: догоню в следующий раз. Поймаю и съем, как кот мышку. Крысу.

"— Четыре комнаты впереди. Третья — большая, там несколько тел. Дальше ничего не видно, камеры перекрыты."

Камеры.

Моя рука вздымается к уху, стуча несколько раз по динамику.

— Оскар, камеры. Ты говорил,что дальше третьей комнаты камеры перекрыты. Проверь их работу. Может, они хоть что-то записали до нашего появления.

Шаги гулко отдаются в пространстве, и каждый новый вздох кажется громче, чем предыдущий. Третья комната впереди. Тела. Возможно, и тот, кого я ищу.

Я не тороплюсь, но и не замедляюсь. В голове уже выстроен сценарий действий, но это ничего не значит, если реальность окажется иной. Рука почти машинально ложится на рукоять оружия — привычный жест, пустая предосторожность.

— Всё чисто — успокаивает меня Оскар.

В такие моменты хочется выразить ему огромную благодарность. Действует как нужно, хотя не просят. Настоящий друг.

Тьма встречает меня первой. Я перешагиваю порог, и в нос бьёт густой запах крови, смешанный с сыростью и дешёвым табаком. Свет в комнате тусклый, будто сам боится осветить всё, что скрывает эта комната. Тела. Некоторые брошены как попало, другие уложены ровно, почти бережно. Сколько их — пять, шесть? Я не считаю. Мой взгляд сразу ищет одно — женскую фигуру, знакомые черты, намёк на то, что это её мать.

Где-то в наушнике слышится голос Оскара, но я не сразу его воспринимаю.

Шаг.

Ещё один.

Мне незачем торопиться. Ни единого выжившего.

Ноги останавливаются у ближайшего тела: тёмные волосы, лицо наполовину скрыто тенью. Кожа мертвенно-бледная, губы приоткрыты, словно человек собирался что-то сказать перед смертью.

Мне приходится прищуриться, дабы уловить какие-нибудь схожие черты лица с ребенком.

Нос и губы. Такие же.

Мои ноги подкашиваются и я опускаюсь на корточки, приближаясь.

Тело изуродовано. Кожа испещрена рваными ранами, словно её не просто били — словно играли, наслаждаясь каждым движением. Один глаз заплыл, второй остался приоткрытым, но в нём уже ничего нет. Пустота. Грудная клетка странно вдавлена внутрь, будто рёбра переломаны под чужой тяжестью. Вены на шее почернели, пятна на коже выдают, что смерть была мучительной.

Я медленно выдыхаю.

Пальцы тянутся к подбородку, приподнимая его, заставляя лицо выйти из тени.

— Блядство... — выдыхаю сквозь зубы.

Её убили не быстро. Тут была жестокость. Тут было удовольствие, и я чувствую, как что-то сжимается внутри.

Это предупреждение.

Но для кого? Джейку я попался случайно. Так скажем, я появился для него не в том месте и не в то время. Однако, судя по увечьям этой женщины, можно сказать,что они убили их раньше, прежде Джейк нашел дите.

— Оскар, она мертва — докладываю.

В ответ — тяжёлый выдох.

Мы работаем вместе уже пять лет, и я знаю: он терпеть не может такие новости. Оскар шутит, подкалывает, ленится, когда может, но когда речь заходит о таких вещах — он замирает. Он мягкий. Слишком хороший для всего этого дерьма. Поэтому я не беру его с собой. Но им нужно гордиться,раз он выбрал помощь мне и другим, несмотря на свой страх. Он мой путеводитель, моя правая рука.

Но всё — на дистанции.

Он мне нужен. И, чёрт возьми, он это знает. Знает мое слабое место.

—...Возвращайся. Скарлетт нарыла информацию.

А с другой стороны, для чего она была здесь? Какова цель? Почему начала играть, или ее заставили? Знали ли,что есть ребенок?

Хотя, конечно знали.

Как Джейк мог не знать об этом?