2
Это был немолодой мужчина. У него было двое взрослых сыновей, с которыми дружила почти что вся молодёжь деревни, и жена, которая работала продавцом в соседнем посёлке. Именно у него первого обнаружили вирус.
Это было как гром среди ясного неба. Вот так живешь себе спокойно, начинаешь утро, думая о заботах пришедшего дня, а тут такая новость, словно снег на голову. Даже не знаешь, как реагировать и что делать.
— А ничего не делать, — мрачно вздыхает мама на мой вопрос, потирая лоб. — Жить дальше. И молиться. Может, обойдет?
Может, обойдет. А может, и нет. Жизнь ведь штука весьма странная, её не всем дано понять, а уж принять и осознать – тем более.
Но вируса я не боюсь. Ведь смысл его бояться? Как говорила мама: рожденный утопиться – не повесится. То есть, если мне судьбой предначертано умереть от болезни на шестнадцатом году жизни, то так оно и будет, никуда я не денусь. Поэтому и волноваться незачем.
Хотя, вру – волновало меня, ещё и как волновало, вот только другое. Карантин продлили. И ведь ничего с этим поделать нельзя, только и остается, что зло скрежетать зубами, вонзаться ногтями в ладони и покорно сидеть в комнате. Но с каждым днем делать это становится всё труднее.
Там, за стенами дома, некогда кипела жизнь и я утопала в мелких, но многочисленных заботах, не было времени на более глубокие мысли и самокопание. Сейчас же я осталась со своими бесами один на один. И спрятаться от них – непростая задачка.
— «Я видел демонов. Они повсюду. Я видел дьявола. И это я...» — шепчу сама себе, цитируя засевшую в голове фразу из книги¹, и смотрю на безмолвные иконы.
Из груди вырываются всхлипы.
— Дурочка, — только и вздыхает ласково мама, когда замечает мои слезы, и я прячу лицо в колючем одеяле, чтобы она их больше не видела.
Брат, так точно сумасшедший – носится вокруг, визжит, кричит и смеётся. Иногда мне начинает казаться, что он заговорит нас до смерти, как тот Кощей из мультфильма².
Когда смотрю на брата, меня ещё большая тоска берет. Вот как в наше время можно быть таким? Жизнерадостным, не унывающим, веселым...
Не помню, была ли я такой когда-то. А хочу ли быть? Ответ, стоит задать самой себе этот вопрос, приходит в голову тут же: нет.
Единственное, чего я хочу – стать вольной птицей или могущественным деревом, стать частью чего-то по-настоящему прекрасного и живого, частью самой природы.
От того я могу часами слушать, прикрыв глаза, песни птиц, их искреннею трель, в которую они вливают душу. Может, я впитаю в себя эту мелодию и взлечу в небеса, став птицей?
От того могу подойти к дереву, осторожно прислониться к нему, обнять и крепко-крепко прижаться, так, чтобы кора впилась в кожу, оставляя кровавые царапины. Может, я срастусь с древом и стану с ним одним целым, пуская корни глубоко в землю?
Как бы я этого хотела, как бы хотела! Но, увы, я всего лишь человек и могу только восхищаться природой.
А природа царствует: совсем недавно была первая гроза. Солнце уже катилось к горизонту, мы с мамой ещё на огороде пололи клубнику, когда среди тяжелых черных туч разразился гром. Мама, едва его услышав, со смехом понеслась в сад и там прислонилась спиной к старой большой яблоне.
— Мам, ты чего? — удивленно округлила я глаза, следуя за ней.
— Это ведь первая гроза! — улыбается мне в ответ. — По народным поверьям нужно во время первой грозы опереться спиной о дерево! Тогда она не будет болеть.
Я только посмеялась и стала рядом с ней, с какой-то глупой надеждой доверяя такой же глупой пословице.
***
Смерть меня преследовала. Полгода назад она безжалостно забрала бабушку. Неделю назад кошка родила мертвых котят. Сегодня же мама принесла весть о том, что жена моего крестного повесилась.
— Но она в коме, — сглатывая, подавлено произнесла мама. — Её успели... снять.
Я промолчала, ошарашенно смотря на неё большими испуганными глазами.
Причину я понимала: крестный и его жена не смотря на любовь постоянно ругались, к тому же, часто выпивали. Одному Богу известно, что творилось у них теперь, в изоляции.
Обнимая себя за плечи, я в сумерках бродила по двору, едва переставляя ноги. Мысли путались и кружились как цвет, что срывал разгулявшийся ветер с деревьев.
Смотря на бело-розовые лепестки, я чувствовала, как по щекам к подбородку сбегают горячие слезы и срываются вниз, чтобы через миг разбиться о землю. И нет, думала я вовсе не о смерти, хотя она смотрела на меня из-за угла бездонными глазами.
Он... Он мне не пишет!
Почему?
Вопросы были, а ответы – нет. И это заставляло сжиматься что-то глубоко внутри, от чего больно перехватывало дыхание.
Не хочу, не хочу карантин! Не хочу изолироваться! Хочу приехать к нему и посмотреть в глаза, чтобы понять, осознать и больше не мучаться!
Утирая злые слезы, я подошла к сливе и порывисто её обняла, цепляясь за хрупкие ветки. Что же ты, моя слива, начала сбрасывать цвет? Цвети... Цвети! И я буду цвести вместе с тобой! Ты слышишь? Цвети!
Но что же со мной будет, когда последний лепесток упадет на землю?
Я не знала. И не хочу знать, хочу только плакать и сглатывать кровь из прокушеной губы.
Но все рано или поздно заканчивается, так и иссушаются мои слезы. Я просто устало стою возле сливы, опустив плечи, и слушаю, как поют птицы. Вот подала голос первая, за ней – вторая, там и третья отозвалась, четвертая... А вот одна запела так громко, на высокой ноте, явно стараясь, и...
От дома слышится крик мамы – она зовет меня ужинать. Птицы от этого на некоторый миг умолкают, но когда я уже стою на пороге – вновь начинают мило щебетать.
А мой телефон все так же молчит.