1
Тепло.
Солнце светит ярко и ласково, лишь иногда его закрывают белые и пушистые, но тяжелые облака. А ещё ветер веет. Холодный такой, промозглый. Он-то и портит наступившую весну.
Весна в этом году вообще странная: природа одновременно и цветет, и плачет. Бледно-желтое солнце сменяют собой серые тучи, пара минут холодного дождя – и снова солнце, только на этот раз яркое и веселое.
Но то всё – лирика, как говорила тётя по радио. Радио, кстати, старое, вместо нормальной антенны – проволка, которая уходит прямо к потолку. Но сейчас не о нём.
Весна в этом году не просто так буйно цветет: её попросту некому портить.
— Карантин, карантин, карантин! — бегает по двору младший брат, вопя во все горло, причём картавя при этом немыслимо.
Наша овчарка вместе с ним бегает, высунув длинный розовый язык. У брата радости – полные штаны. Оно, вообще-то, и не удивительно, школу ведь закрыли! Он её не любит. И она его тоже: оценки в дневнике оставляют желать лучшего.
А я сижу на лавке под домом и с грустным лицом наблюдаю за братом и псом. И такая тоска меня душит, ну хоть плачь! Сколько планов-то было, сколько планов! И все – кошке под хвост. Вон она, кстати, на абрикосе сидит.
Эх, весна. И карантин.
***
Цветут деревья, обильно цветут! Бело-розовые цветочки так и притягивают взгляд, а запах! Какой запах! Его хочется вдыхать и вдыхать, до головокружения. Один только минус – пчел очень много. Жужжат и жужжат... Причём страшно жужжат, к дереву боишься подойти!
Но они меня не слишком тревожили. В душе, подобно весне, цвела вовсю депрессия. Депрессия, и вместе с ней – раздражительность. Раздражали все: назойливый сосед, что заигрывал со мной, делая непристойные намеки, при этом почесывая обвисшее жирное пузо; подруги, которые обо мне позабыли и нашли мне замену, «незаконно» гуляя по закаулкам деревни, куда патруль не добирался. Ещё раздражали птицы. Они маленькими корабликами разрезали небеса, вкушая настоящий вкус свободы. А я ведь тоже хочу выбраться за пределы двора, туда – на волю! Но мама так посмотрит, стоит об этом заикнуться, так посмотрит...
Больше всего раздражает молодёжь, что ночью разгуливает по улицам. И ладно, если бы это были нашенские, деревенские, так это ведь совсем чужие! Стоило всем понять, что вирус – не шутка, и карантин будет, причем серьёзный, так все резко вспомнили, что у них в деревне есть бабули, дедули, тёти, дяди... А то, что они раньше о них «не вспоминали», никого не смущает.
— Понаехали! — мрачно цедит сквозь зубы мама, возвращаясь из магазина.
— Понаехали, — согласно киваю я, поглаживая кошку.
Но если «городские» меня задевают, то ненадолго – напряженный взгляд всё приклеен к телефону. А телефон молчит, тёмный экран не спешит оглашать: «У вас новое сообщение».
Не пишет. А помнит ли вообще?
Конечно, помнит! Как он может не помнить? Я ведь его помню. Помню каждый день, и даже ночью. Правда! Редко, конечно, но снится.
А лучше бы не снился. Вот как придет ко мне во сне – целый день сама не своя! О нём только и думаю, и мысли мои далеко не радужные. Такая тоска меня давит, такая! Как взяла душу в тиски своими длинными холодными пальцами, так и не отпускает.
Я дрожу от тех снов. Они словно как тот цвет на абрикосах и сливах: хочется смотреть на них и вдыхать аромат, но из-за пчел нельзя! Так же и сны: помечтать охота, насладиться бы ими, но так больно становится, что дышать трудно.
И ведь не только он причина моей депрессии – и другие проблемы есть. Но они такие, что и рассказать нечего: несерьезные они. Это если с одной стороны посмотреть. А если с другой, то повеситься хочется.
Я улыбаюсь. Смеюсь, пою, танцую. Только на радио веселую песню поставят, так я и скачу по кухне, подвывая в такт. И плевать на помехи на линии! Мама с братом только смеются и пальцем у виска крутят.
С псом и кошкой разговариваю. В основном о всякой ерунде, причем больше всего с кошкой: она ещё с детства ко мне прикипела. Теперь как увидит меня, тут же ластится и подставляет бело-рыжое пузо. А пузо, кстати, всё растёт.
Депрессия гложет. Пожирает меня с головой и не давится. А я улыбаюсь. Зачем маме мои проблемы? У неё своих – вагон и тележка. Как начнёт мне жалеться, у меня глаза как два блюдечка стают. Только и думаю, за что Бог так с нами...
Мама курит. Сначала она ото всех таилась, а как только я подросла и с усмешкой заявила, чтобы она побольше ела мятных конфеток, дабы перебить запах табака, от меня она прятаться перестала. Впрочем, больше ей скрываться было и незачем: бабушка умерла, отец далеко на фронте, а брат только за компьютером сидит или где-то в саду играет с букашками да палкой крапиву срубает. Так что она курила, прячась только от глазастых соседей. Сядет на железном перевернутом корыте за домом, и затянется. А я, как только поняв, куда она ушла, сломя голову несусь к ней, чтобы осторожно примоститься рядом и с жадностью вдыхать этот запах, словно зависимая.
Аромат солнца и сигарет болью отдает в груди, он – стойкая ассоциация о прошлом лете. А оно было каким-то далеким, словно и не из этой жизни: тогда и бабушка была жива, и я с ним почти не знакома... Как познакомилась, так и болит теперь в груди по сегодняшний день. Влюбилась по уши, как дурочка, ей Богу.
Мама выдыхает дым. А он, густой и мрачный, клубится. Такие же и мысли у неё в голове, только дым – легкий, а её мысли – тяжелые. Не хотела бы я побывать у неё голове, ох не хотела бы.
Душа мечется. Ей бы на волю, на тёплую улицу, на просторные цветущие луга! Это ведь было моей мечтой: чтобы я, луга и солнце. В мой день рождения. А в итоге я сидела с горькой усмешкой в чётырех стенах. Я даже смутно помню тот день, только кислое вино, которое мама наливала. В гости пришли тётя, сестра и её жених, пришлось «праздновать». Только чётко помню, что случайно перевернула стакан и вино маленькой лужицей разлилось по столешнице.
— Не трожь! — приказала мама, когда я кинулась за полотенцем. — Это бабушка попросила.
Деревья цвели. Особенно слива, на которую выходил вид из моего окна. Рядом с ней, конечно, были и другие деревья, такие как вишни, абрикосы и яблони, но они цветут позже. А слива уже, причем так красиво и обильно! Глаз не оторвать. Вот я и смотрела на неё, гадая, что принесёт эта весна и последующее за ней лето.