К лучшему.
На крыше намного холоднее, чем Чашейко думал. Впрочем, это не помешает постоять ему здесь немного, чтобы проветрить мозги.
«Слишком» — слово, которое вызывает у него дежавю. Слишком (вот опять) уж его много в жизни парня. Также много, как и сегодняшнего внимания к собственной персоне от другого человека.
Бумага.
Он точно что-то задумал. Иначе будет ли он так беззаботно болтать о чём только можно, беззастенчиво смотреть и касаться при любом случае?
— Подать соль, сахар, ебанный мандарин? А, Влад, подай, пожалуйста. Конечно, мы ведь одни за столом, больше некого попросить! — гневно шипит тот, вспоминая минутами ранее очередное прикосновение к плечу.
На них даже Серёга странно смотрел! Тоже неладное заподозрил. Явно что-то не так.
Собственно, поэтому Глент и поднялся на площадь здания, которая, по сути, была крышей. Нужно остыть, прежде чем опускаться снова на первый этаж и садиться рядом с ним.
— «Такими темпами всего меня облапает. Я, конечно, не против, но что это такое?! Раньше даже смотреть боялся. Зачем давать ложную надежду, когда сам же всё прекратил?»
Он ёжится от морозного ветра, кутаясь в куртку сильнее, что не спасает, но это всё равно не наталкивает на мысли об уходе.
— «Итак, три, два, один».
— Знаешь, сколько людей в этом году с пневмонией слегли? Хочешь список пополнить?
Ожидаемо.
Молодой человек знал, что тот отправится следом.
— Есть предложение, — он игнорирует сказанные в свой адрес слова, доставая сигареты из кармана.
Глент оборачивается и опирается спиной на забор высотой чуть ниже его груди, поджигает край сигареты, так и не посмотрев на собеседника.
В груди скачет как заведённое двойной силой сердце, метается в сомнениях, стоит ли произносить то, о чём он думал эту неделю по несколько раз на дню. Подсознательно понимает, что если посмотрит ему в глаза, то не сможет, привычно сожмёт губы с тонкую полоску, стоит только поднять голову. Так было всегда, этот раз не исключение.
Дыхание словно застревает в горле, не в силах выбраться наружу, когда парень всё же устанавливает зрительный контакт. Но долго это не длится, потому что Чашейко уже через несколько секунд стыдливо отводит глаза.
«Соберись!» — кричит сознание, и он, вдохнув побольше губительного дыма в лёгкие (для трагической паузы еле удается сдержать кашель), начинает:
— Сначала вопрос: что ты ко мне сейчас чувствуешь?
Мороз пробирает до костей, но никто из них не собирается уходить, потому что оба точно знают: в другой обстановке, в другой момент никто из них больше не сможет начать этот разговор.
Брюнет стучит по никотиновой палочке, стряхивая выгоревший пепел с другого края, и немного поднимает взгляд, смотря из под ресниц. От знания, что сейчас его лицо лицо выглядит безразлично, хотя на самом деле это далеко не так, и от ступора у стоящего напротив, усмехается. Как бы открыто Бумага сегодня себя не вёл, парень понимает: он боится во всём признаться даже себе, что уж говорить о том, чтобы открыто заявить об этом другому.
Его трясет, но кажется, что не только от температуры.
— Вот поэтому ничего быть и не может, — говорит, когда молчание затягивается.
— Я люблю тебя.
Ответ прилетает неожиданной пощёчиной, обжигая явно хлеще ледяного ветра. Глент слабо верил, что получит хоть что-то похожее.
— Давай я просто уволюсь, и мы не будем друг друга мучить?
Изменится ли что-то, если они и впрямь разойдутся, начнут всё заново, но теперь станут совершенно разными, незнакомыми друг другу людьми? Людьми, что страдают по ушедшему и невозвратному прошлому... В голову бьёт последний остаток мыслей, что всё ещё наладится.
Влад открывает и закрывает рот, словно пытается набрать недостоющего кислорода, но тщетно. Тело парализовало, не в силах подойти ближе к собеседнику, можно только смотреть в глаза, передать всё, что творится в голове.
«Не может ведь всё закончится так!»
Хочется отчаяно закричать, молить, чтобы этого не произошло.
«Не может быть»
Он срывается с места, когда молодой человек отталкивается от перил, собираясь войти обратно в помещение. Крепко хватает за плечи, припирая к ограде, и начинает быстро несвязно лепетать, лишь бы задержать его ещё на несколько минут:
— Нет, нет, нет, подожди, не нужно. Пожалуйста, не уходи, — в глазах плещется адская смесь, начиная от безмерной точки и заканчивая простой мольбой. — Я не смогу без тебя. Ты... ты ведь тоже, скажи, что да. Влад, не нужно, я правда люблю тебя.
Впервые за время их разговора в карих глазах блеснуло что-то похожее. Он и сам не хочет, чтобы всё было так, но не знает, как по-другому. Ему просто надоело, что они, видясь каждый день, страдают и ничего с этим не делают.
— А к чему тогда это всё? — он неопределённо махает рукой, обозначая данным движением происходящее между ними до сих пор.
Понятно, что тем разрывом отношений они ничего не решили, ведь чувства от этого как по щелчку пальца не отключились, и сейчас, в данную секунду, их становится гораздо больше, готовясь вот-вот перелиться через край.
— Мы могли давно поговорить, всё обсудить... но... Я же вижу, что ты чего-то боишься, но не говоришь. Молчишь, блять, хотя это касается нас обоих, — он тяжко вздыхает, опуская голову. — Я беру неделю отдыха. Как решишь что-то — придёшь, нет — я увольняюсь.
Он заходит в помещение, оставляя Бумагу стоять дальше, слушая противный вой морозного ветра. Конечности совсем заледенели, но парень не желает возвращаться, чтобы видеть его снова.
Неделя. Срок — неделя. И если Влад ничего не решит за это время, то потеряет самого важного для себя человека. Он знает, что не сможет без Глента, и эти мысли медленно пожирают его. Влад крепко жмурит глаза и хватается за волосы, больно оттягивая, лишь бы не слышать пугающих голосов в голове.
Только стоит открыть глаза, как чувствуется аккуратное прикосновение к плечам, а после на них кто-то накидывает плед. Не хочет оборачиваться, ведь боится увидеть черты лица, что выточены в собственном сознании. Если бы он умел рисовать, то все портреты посвятил только одному человеку. Вопреки страху наконец поворачивается, когда слышит не родной голос, а женский, но также хорошо знакомый.
— Ты как, Влад? — обеспокоенно смотрит девушка.
Это оказывается всего лишь Алёна, и Бумага не понимает, стоит ли радоваться.
— Сойдёт.
— Знаешь, посторонним делиться легче. Не расскажешь, что произошло? — она мягко улыбается, показывая, что видет состояние молодого человека.
Посторонними их назвать сложно — работают вместе всё-таки, но вот малознакомыми — легко. Они ничего друг о друге не знают (за исключением банальных возраста и имени).
— Нет, — конечно, не расскажет. Сначала бы разобраться во всём окончательно самому.
После быстро уходит. И как бы не хотелось, подходя к дивану, где сидит Чашейко, замечает его взгляд, который тот не отводит.
— Бери в следующий раз куртку.
Суть слов доходит до Влада только за пределами офиса: плед Алёна принесла не сама по дороте душевной, она даже не знала, что парень тогда был на крыше.
***
Шёл первый день небольшого отпуска.
Проходил спокойно, если бы не парень, который пытался вбить себе в голову, что уже ничего не изменить, всё останется также, никто к нему не придет. И он бы рад поверить собственным мыслям и успокоиться, но...
Если на чистоту, Глент просто не хочет признаваться даже самому себе, что неимоверно ждёт новой встречи с Владом. Ужасно необходимо остаться наедине, без лишних глаз. Так, чтобы до быстро бьющегося сердца, мелко дрожащих конечностей от предстоящего разговора.
Он просто каждый день надеется, что Бумага придёт или хотя бы позвонит.
Так прошли второй и третий день, на четвертый Глент смирился с пониманием, что не хочет уходить от него, даже если каждый новый взгляд будет приносить острую боль. С каждым разом всё более невыносимую.
— Я ведь... я ведь готов пройти все трудности, как бы это не звучало, понимаешь? Хочу, чтобы он был здесь, со мной. Серёг, я щас разревусь нахуй, — и в подтверждение предательское шмыганье носом добивает.
— Так, боец, не паниковать! Ещё же... сколько там дней?
— Три. Вместе с этим.
— Ну вот, целых три дня! Ты же знаешь его, он по-любому сейчас также загоняется.
— Знаю. Придурок, ненавижу его.
— Скорее любишь.
— Скорее люблю, — повторяет эхом и поджимает губы.
Чашейко тяжело вздыхает, вспомнив диалог, прозвучавший пару дней назад.
Сегодня последний день, он не надеется, потому что уже семь вечера, и ни слуху, ни духу. Вряд ли Бумага наконец собрался и сейчас спешит к нему, как бы парню этого не хотелось.
Глент стоит в доме у распахнутого окна и наблюдая за огромадным ливнем. Где-то на фоне играет очередной фильм, который никак не превлекает внимания. Молодой человек греет руки о кружку с чаем, что стремительно остывает, и смотрит куда-то в даль, не понимая, что чувствует.
Ему уже всё равно? Явно нет. Что тогда?
Он не знает, сколько так стоял. Отрывается от лицезрения чужой жизни на улице, когда слышит краем уха титры, идущие после фильма. А после раздаётся звонок... Внезапно сердце, обманутое лживыми мыслями, чуть ли не выходит наружу, стуча так громко, надеясь вновь лишь на одно.
— Неужели ты...
Успевает лишь произнести Чашейко, открыв дверь и увидев Влада, как тот в квартиру врывается и быстро тараторит сквозь сбитое дыхание:
— Я хочу поговорить.
☆ ☆ ☆
(слова — 1420)
РОДНЫЕ, ПРИВЕТА!!
не забыли еще меня? меня три месяца не было. :((
как дела там у вас? делитесь.
димка на связи!'☆
6:16 рм.
4.11.2024.