‹‹лишь бы не открывать глаза››

«Не хотел» — фраза, что крутится в голове Чашейко уже неделю.

Он всё никак не может поверить, что Бумага не оттолкнул его тогда именно потому, что сам имеет ответные чувства. И сейчас вместо того, чтобы привычно листать ленту Инстаграма, парень рассуждает. Опять. Прошла уже неделя, а они так и не поговорили. Ничего не изменилось, всё стабильно: работа кипит, дни походят на «день сурка», сливаясь в один общий, а Влад его до сих пор избегает. Но Глент же наоборот: пытается быть ближе, разговорить.

— Так не пойдёт, — выносит вердикт Чашейко, в который раз переворачиваясь на кровати в поисках удобного места. — Мы так никогда не поговорим... — он задумчиво уставляется в потолок. — И он явно не собирается что-то менять. Значит, буду действовать сам.

Знал бы он, чего это будет стоить.

***

Глент с нетерпением ожидал окончания съёмок, чтобы наконец выяснить всё. Из-за вечных представлений развития разговора у себя в голове парень был нервным и несобранным. Впрочем, тоже самое ясно можно отметить и у Влада — тот даже во время съёмок часто зависал в раздумьях, хотя никогда не позволял этого себе, какая бы ситуация с ним не произошла. В этот раз, видимо, было исключение.

Когда объявляют долгожданный перерыв перед последним кадром, который нужно было снимать в темноте поздней ночью, молодой человек нервно выдыхает. До следующих съёмок было три часа, поэтому он решает не ехать домой, а остаться и исполнить план, пока не передумал.

Каждый шаг до дивана, где расположился усталый Владислав, даётся с огромным трудом, хоть и со стороны так не выглядит. Волнение трепещет в груди, и Гленту охота дать себе же пощёчину, чтобы полностью собраться. Вчера он всё твёрдо и окончательно решил, так что же сейчас мешает нормально подойти? Страх. Определённо это то чувство, которого в жизни Чашейко прибывает слишком много, мешая в важные моменты. Такие, как в данный момент, например. Из-за этого он ненавидит это чувство. Порой оно слишком сильно окутывает тело, не давая и шагу ступить, но сегодня нужно переступить, проглотить вечно мешающий ком. Сейчас или никогда.

— Нужно поговорить. И учти, если захочешь снова уйти, то я найду тебя в следующий раз и тогда точно не отстану, — кареглазый подходит к парню со спины и говорит на ухо, чтобы другие не услышали.

Другой крупно вздрагивает, но не поворачивается, блокируя телефон.

Сердце заходится в быстром ритме, громко стуча о рёбра, грозя сломать их к чертям. Хотя лучше бы сломало, разорвало грудную клетку раньше, чем он ступит за порог своего кабинета, до которого успел дойти.

Медленно нажав на ручку, аккуратно заходит внутрь, где уже находится Чашейко. Он, до этого рассматривая вид из окна и нервно стуча пальцами по подоконнику, оборачивается на звук закрывшейся двери. Сжав губы в тонкую полоску, глубоко вздыхает, пытаясь собраться с мыслями, когда Влад осторожно проходит ближе и садится на диван.

— Даже не знаю с чего начать, — неловко трёт шею Глент, понимая, что вся уверенность — которой в принципе-то и не было, он сам себе вбил в голову надежду на неё, чтобы положить начало — мигом пропала.

— Давай с банального: ты поцеловал, — Бумага прокашливается, оттягивает ворот футболки, думая, что это поможет продолжить тяжёлую фразу, — меня потому что был пьян или?.. — не договаривает, знает, что другой всё поймёт.

— Сам. Потому что я так захотел. И это желание было вовсе не из-за алкоголя, — отвечает тот, удивлённый таким быстрым включением в разговор.

— Понимаешь же, что нам ничего не светит? — наконец поднимает глаза на собеседника, который хмурится от такого внезапного вопроса.

— Что? Ты не серьёзно ведь.

— Очень даже, — внезапно голос Бумаги приобретает твёрдость, и от того фразы кажутся слишком резкими, больно врезаясь в сознание.

— Ты... Блять, да я люблю тебя. Два года, — внезапно вылетает из уст Чашейко собственная необдуманная фраза, но он не жалеет. — И ты, смею предположить, тоже. Иначе какого ты не послал меня тогда? Явно ведь не из вежливости, так? — он подходит к тому и становится напротив.

— Я тоже. Три года, как только ты пришёл работать к нам. Но это ничего не меняет. Это неправильно, понимаешь? — шатен отворачивает голову, не желая видеть чужой продирающий до костей взгляд.

— Неправильно, — фыркает молодой человек, вскинув руки. — А что по-твоему правильно, а? Бегать друг от друга, как мы делаем это на протяжении нескольких лет? Раз уж чувства не пропали за столько времени, то пора уже что-то делать, не находишь?

— Ты не понимаешь... — лишь качает головой тот, тихо вздохнув.

— Так объясни, чтобы я понял.

— Влад...

— Что «Влад», что? Уже двадцать два года как. Слушай, — Чашейко перестаёт ходить по комнате и снова останавливается напротив, но явно ближе.

Глент ставит колено меж его ног и руками хватается за плечи, немного вжимая парня в спинку дивана, как только тот собирается встать. Бумага не может больше сделать и вздоха, когда он вдруг оказывается так близко.

— Итак, я не знаю, чего именно ты боишься, но знай, что я тоже это проходил. Да мне и сейчас страшно, потому что я не знаю, что ты ответишь. Пойми уже, что я устал это этого всего, — он делает паузу, вздохнув. Бумага понимает, что под «это всё» он имеет ввиду желание быть рядом, всегда имеющие при себе какие-то преграды, — и просто хочу спокойствия. Я хочу быть с тобой, понимаешь? Хочу быть твоим парнем.

— Я... — думать тяжело, фразы путаются, стоит толкьо посмотреть в карие глаза напротив, в которых ясно читается надежда. — Если ты ещё больше приблизишься, то я не смогу ничего дельного ответить.

Чашейко вскидывает брови, а после усмехается, только заметив, как рядом они находятся друг с другом. Так смело он действует только под градусом, сейчас же им движет что-то другое.

— Да ну...

— Владос, я... А! Вы, я, э-э-э...

— Выйди, тут серьёзный разговор, — мигом откликается брюнет, когда в кабинет врывается Серёга.

— Настолько, что ты чуть ли не на коленях у него сидишь? — хихикает Антонов, но после поднимает руки, строя из себя невинного, когда в его сторону чуть ли не кричат:

— А ты присоединяйся, — язвит Глент. — Нет желания? Тогда свали, пожалуйста!

Дверь послушно закрывают, но сквозь щель всё равно проскакивает смешок.

— Такой момент испортил. Извини, — он встаёт и отходит, и Бумага словно заново начинает дышать. Протирая лицо ладонями, чувствует, как оно горит.

— Дай мне день.

Кареглазый ничего не отвечает, только кивает и уходит.

От разговора не стало легче. Только сложнее и запутаннее.

***

Выпрошенный срок неожиданно затянулся на три месяца. Влад метался между собственными мыслями и отчаянным решением подойти отказать. Чашейко высказал всё, что думал, и другой понимает, что чувствует тоже самое, но никогда бы не решился поговорить сам. И это мешало дать точный ответ, потому что банальный страх не давал ответить хоть что-нибудь. Глент больше не лез, давал время, хотя Бумага видел, как ему тяжело, и из-за этого буквально разрывался.

— Невозможно.

Он с силой прикладывается затылком о стену душевой, лишь бы отрезвить голову, пока вода прохладным потоком стекает по телу, заставляя чуть ли не трястись от холода. Но это единственное, что помогает здраво оценить (пытаться) ситуацию. По крайней мере Владислав очень надеется, что это поможет, потому что запутался окончательно.

Так на самом деле надоело чуть ли не каждую секунду задумываться о словах парня. Просыпается — сразу в раздумьях, едет на работу — тоже самое. И так по нескольку раз в день. Особенно, когда он остаётся наедине с собой.

Единственное, что изменилось, так это взгляды, которые теперь всё выразительнее. Бумага время от времени удивляется, как не замечал их раньше.

Это было так очевидно, что даже смешно.

— Скажи. Просто дай мне ответ и я отстану, — первое, что слышит молодой человек, отвечая глубокой ночью на звонок друга. — Пожалуйста, я не могу больше ждать. Я не могу даже спать спокойно.

— Я не думаю, что что-то может получиться, но... — вздыхает шатен, пятернёй зачесывая волосы назад. Подстричься бы, — хорошо.

Правильное ли это решение? От ответа почему-то не становится легче на душе, наоборот, камень будто стал тяжелее. Он уже хочет снова набрать и сказать, что, нет, им не суждено ничего, потому что: «прости, Влад, я идиот, который в себе разобраться не может, что уж там про отношения говорить», но вовремя отдёргивает руку и надеется на лучшее. Как всегда вместо того, чтобы решить всё до конца и устранить все недосказанности и секреты, он просто... надеется.

И вопреки, вроде бы, положительному ответу, которому стоило радоваться, Глент почему-то остаётся таким же задумчивым, неловко заводя разговоры при встрече.

Ведь не только у него нет чёткого представления, как всё должно происходить. Оба не знают, как подступиться. Раньше казалось и само признание легче, и начало отношений (хотя они больше отрицали возможное).

И что будет дальше?

***

— Так и... вы наконец вместе? — Кобяков отпивает чай из кружки и поворачивается к парню.

— Вроде того, — неопределённо пожимает плечами тот, оглядываясь на всякий: не хотелось бы, чтобы кто-то услышал. — Всё сложно. Не думаю, что из этого что-то выйдет, — он кладёт голову на свои руки, протянутые вдоль стола.

— Боже, дай мне сил... — страдальчески вздыхает друг. — Вы друг друга любите, так? Что мешает тогда?

— Причина во мне.

— Ой, давай только не начинай вот это «я его не достоин» и прочее.

— Я боюсь... не знаю, осуждения? Хотя вы с Серёгой наши самые близкие друзья и давно уже обо всём были вкурсе. Даже раньше нас самих. Но... — Бумага поворачивает голову и смотрит отчаянно, — это ведь, ну, неправильно, наверное. Ай!

— Идиотина, — даёт нехилый подзатыльник другой, смотря на товарища с заебцой во взгляде (в переводе на русский с Кобяковского: ты тупее, чем кажешься ). — Мы, конечно, в гомофобной стране, но я не думал, что долбоебизм от супер-гетеро-мужиков заразен. Ты ему хоть сказал о своих тараканах?

— Нет. Ударь меня ещё раз, а.

— За что это? — вдруг звучит знакомый голос совсем рядом, от чего Влад резко поднимает голову. — Привет.

— Э... привет. Давно ты пришёл?

— Да нет, только что.

Предатель в лице Кобякова быстро ретируется с кухни, прихватив с собой пару печенек так удачно оказавшихся на столе.

Бумага смотрит на парня, судорожно пытаясь придумать, как продолжить разговор, но выходит скудно. Повисает неловкость. И так не первый раз. Ничего нового.

Если бы всё было просто, не было тех вечных надоедающих сомнений, он просто мог взять и коснуться, как только захочется. Сейчас это кажется невозможным. Правильно друг сказал, у него явно тараканы в голове.

— Я сяду? — спрашивает Глент, когда молчание затягивается, на что ему отвечают кивком.

— Влад, — начинает тот, посмотрев на собеседника, но понимает, что не может долго держать зрительный контакт с этим человеком, поэтому возращает свой взор на собственные пальцы, что теребят край футболки из-за нервов.

Чашейко сначала внимательно осматривает его, а потом, не сказал ни слова, осторожно захватывает чужие пальцы в свои две ладони, тем самым прерывая движение. Он мягко гладит большими пальцами кожу на руках, и начинает держать крепче, когда Бумага только собирается возразить, открыв рот, и отдёрнуться от неожиданных прикосновений.

— Не нужно. Молчи.

«Вот он не боится исполнять свои желания. Я бы не смог взять его за руку» — думает шатен, смотря на нежные поглаживания, что ощущаются как нечто интимное, закрытое от лишних глаз, но он даже не догадывает, как билось в страхе чужое сердце во время принятия этого решения.

Слишком громко, боясь быть услышанным, или слишком сильно, надеясь быть услышанным.

☆ ☆ ☆

(слова — 1789)
возвращаю слова почти под две тыщи.
на самом деле эту идею мне подкинул один человечек (eterfly). я помню, как ты хотела прочитать нечто подобное, пусть и писала об этом восемь месяцев назад, но может оценишь? (призовите ее, если что, пожалуйста).
димка на связи!'☆
12:52ам
1.8.2024