Клятва прошлого

— Вы меня заставили! — вскрикивает девушка, оказавшись в доме рода Васерваль.

— Я вас не заставлял, — качает голову в отрицании мужчина, захлопывая входную дверь.

Время изменилось и теперь Атанасиус отвечает за то, чтобы принять Вирсавию, как некогда было обратным.

— Вы меня заманили, — не унимается Вир больше злясь на себя.

Отбросила свои же обещания по своей воле не возвращаться в дом. В этот дом.

— Это же неправда.

Девушка и сама знает, что лукавит и обвинения её совсем ничего не стоят. Решение принимала сама и было множество шансов передумать, коими она не пожелала воспользоваться.
Атанасиус провожает Вирсавию в свой кабинет, который Вира выучила практически наизусть.

Деревянный стеллаж, что уж не покрыт пылью. Пахнет старыми книгами, а от Васерваль лесом после дождя. Нападает какая-то умиротворённость, что граничит с беспокойством. Такое невозможно? Вирсавия раньше тоже так считала.

— Откуда у вас этот шрам? — шершавые пальцы медленно дотрагиваются до щеки Вир, поглаживая узорчатое углубление на коже.

Вирсавия замирает словно боясь отпугнуть. Пожимает плечами и правда не зная, как получила его. Мать говорила, что шрам есть еще с рождения, а врачи, не видя в этом ничего мешающего здоровью, не слишком обратили внимание на такой врожденный дефект.

— Когда вам было всего три года, вы с родителями приехали погостить, — глаза Васерваль сосредоточены на шраме, а пальцы не перестают его гладить, пологая, что таким образом он скроется. Говорит Атанасиус не с Вирой, может представлять себе Астрэйу. —Усидчивость никогда небыло вашей сильной стороной. Убежав без ведома взрослых или меня, что должен был присматривать за гостьей, вы убежали. Когда спохватились взрослые, было уже поздно. Вы сидели под дубом в окровавленном платьице, которым вытирали не останавливающуюся алую жидкость со щеки, а рядом лежала палка. Вы тогда нуждались во мне, а меня небыло рядом, — взгляд перемещается. Глаза, что излучают самое чистое чувство сожаления. — Я, желая, поиграть с братом в пиратов, а не с вами в дурацкие куклы, совсем позабыл о наказе. Тогда вы решили прогуляться, но бродячая собака с другой стороны калитки мешала выбраться. Тогда на помощь пришла так некстати оказавшаяся рядом палка. Животное почувствовав опасность, впилась клыками оставив шрам на всю жизнь. Видимо, больше чем одну жизнь.

Мужчина замолкает, а рука соскальзывает с лица от чего проносится холодок, от отсутствия тепла.

— Что же случилось с собакой?

— Она чувствовала, что сделала нечто ужасное. Не пыталась бежать, а лежала поодаль, опустив на землю морду не поднимая глаз. Его застрелили в тот же день. Животные человечнее людей, не так ли? Собака признала свою вину и даже не сопротивлялась, приняла своё наказание, чего не сказать об эгоистичном мальчике.

— Я не стану говорить, что вы не виновны.

— Я и не прошу. Мы пообещали быть честны друг с другом и каждый из нас преследует этим определенную цель. Моя вина есть в случившемся и с этим чувством живу достаточно много долгих лет и десятилетий.

— Краткая боль, что даже не может сохраниться в память трёхлетнего ребенка, не стоит того, чтобы корить себя много долгих лет и десятилетий жизни.

Девушка, захватив ту самую книгу с романом, направляется к стулу с высокой спинкой, оставив Атанасиуса Васерваль своими словами пересмотреть все свои ужасно пусто прожитые годы. Но жалеть о них он не станет. В итоге все же встретил ту, что ждал два столетия, что является сладостным нектаром и в то же время медленным убийственным ядом Oenanthe crocata.

Вирсавие содержание совсем не интересно, что важнее — содержимое. Письмо, что манит загадками и раз уж Атанасиус изъявил желание открыться полностью и быть максимально честным, надеясь, что девушка всё же сможет вспомнить через некоторое время прошлую жизнь, почему бы и не попробовать.

— Всё же мне кажется это слишком личным, — закрывает конверт в тот же миг, что и раскрыла.

Васерваль неторопливо проходит к своему месту за рабочим столом и уже только сев, произносит лишь одно единственное слово. «Читайте».

Поджав губы, вытаскивает письмо из конверта со сломанной печатью.

Девушка заканчивает читать, слова во рту тоже закончились. Так много хочется выразить, сказать, спросить, поговорить, узнать, но именно в такие моменты сделать желаемого не получается.

Тёмные зеленные глаза пристально наблюдают, ожидая хоть какой-то реакции, а Вир продолжает глотать невысказанные слова и этот немой диалог объясняет куда более чем самая откровенная беседа.

— Звездочка, — повторяет Вирсавия обращение, прочитанное в письме. И это слово вылетает из губ безудержно грубо.

Называя её всё это время маленькой звёздочкой, в его глазах была Астрэйа. Та, которую он ждал, но не Вирсавия.

— Астрэйа в переводе звезда, но вас я называю маленькой звёздочкой совсем по иной причине, — словно прочитав мысли, спешит объяснить неразумному ребенку. — Я понимаю, что пока вы не помните прошлой жизни, вы другой человек. Если сможете вспомнить наш последний разговор во сне, поймёте, что в моих намерениях совсем небыло вас обижать.

Теперь Атанасиус имеет не лицо старика с седыми усами, но говорит так же, как и тогда, так же как многое повидавший дед, что предчувствует смену настроения и дальновиден.

— Давайте потанцуем, — предлагает мужчина, от чего Вир одаряет собеседника вопросительным взглядом.

Только Васерваль не объясняет и потянув девушку за руку, заводит в холл. На кафеле у окон, расположен граммофон, а рядом стопка пластинок. Девушка меняется в лице, когда Васерваль выбирает из множества, пластинку «Клятва». Безмолвный вопрос не остаётся незамеченным.

— Вы правда думаете, что я опоздал в тот вечер? На протяжении двух ста лет, возвращался ровно к шести, даже если на землю рухнет метеорит, это не станет поводом опоздать хоть на минуту.

И тут Вир вспоминает про остановленные часы в момент смерти возлюбленной Атанасиуса, о чём говорила экскурсовод. Теперь всё предельно становится ясно, и возвращение за час до трагедии тоже.

— Так вот в чем было дело... — девушка закрывает лицо руками не в состоянии выдержать такого позора. И тут вспоминается неуклюжий танец, собравшиеся обители, что пытались усмирить.

Звучит знакомое начало мелодии, что сравни с маршем, первые аккорды. И Атанасиус подхватив Вир, заставляет поддаться музыке, как это было в прошлом. Прямая спина и смешливый взгляд. Этот танец само собой абсурдно до невозможности. Серия быстрых поворотов, глубокий прогиб в спине и задержавшаяся улыбка. Взгляд тёмно-зеленных глаз живой и развесёлый.

Кого вы представляете на моём месте? — интересуется Вир лишь в мыслях. — Так не смотрят на человека практически незнакомого, не смотрят так на человека, с которым ничего не связывает.

Он смотрит на Вирсавию видя перед собой Астрэйу.

Музыка обрывается от неисправности пластинки, но не танец. Он продолжается и без музыки. Она вовсе и не нужна, если, позабыв обо всём наслаждаться моментом, и не зависеть ни от чего. Так вот какого это быть свободным.

Незнакомка, беззвучно спустившись, как только слышит посторонние звуки кроме тишины, приятно удивлена увиденному.

***

— Ты безумен, Атанас, очнись! — каркает Седрик, пребывая, почти в ярости, впрочем, как и всегда.

— Черныш, всё налаживается, наконец свершилось то, чего я так долго ждал. Ты мой товарищ и полагал, будешь рад за меня.

Прожив крыло об руку всё это время и всегда служа друг-другу опорой, Васерваль не может понять изменений в своём друге с появлением Вирсавии.

Седрик лишь улетает ничего не ответив, но в голове придумав уж давно коварный план.

Вирсавия, вернувшись в комнату, лишь улыбается своим мыслям и воспоминаниям о сегодняшнем дне. Широкая и непроизвольная улыбка не покидает лица, смотря на потухающие цветы, но видя совершенно не их.

На землю давно опустился сумрак и побледнели краски.

Несмотря на наилучшее расположение духа, в котором девушка засыпает, настигает страшный кошмар, должно быть из-за глубокого впечатления от рассказа Васерваль.
На маленькую девочку в лиловом платьице нападает огромная собака. Девочка падает и единственное что видит, не солнышко на небе и проплывающие облака, а хищный оскал и мощные лапы. Вспышка муки на столько яркая от укуса, что даже после пробуждения, шрам горит от боли.

На часах еще нет и семи утра, а Генриетты уж нет. Вир встав со своей кровати, раздвигает шторы, дожидаясь, когда появится из горизонта осеннее солнце. В осенний период, солнце особенно красочное. Открывает окно, впуская в комнату воздух, в котором еще сосредоточенна и растворена пыль звёзд.

Первый день выходных, поэтому можно без зазрения совести подольше поспать, но кошмар, пришедший ночью, так не считает.

Занимаясь своими делами, Вир слышит знакомый скрежет, что раздражает уходящим звуком в самые фибры.

Ворон влетает в комнату через открытое окно, что предоставляется свежему воздуху, а никак не ему.

Девушка, заметив несчастную птицу, машет руками, чтобы хоть как-то помочь выбраться уж имея подобный опыт, но с воробьём. Только вот птица то ли от своей наглости, то ли из-за чрезмерной глупости, совсем не хочет улетать и продолжает кружиться по всей комнате.

— Каррр!

Но вдруг успокаивается и мягко приземляется на стол, сложив крылья за спиной.
Вирсавия решает поймать птицу и уж отпустить на волю. Под руку попадается лишь пустая коробка. Аккуратно подняв её на руки и задержав дыхание, делает маленькие шаги навстречу к громадной птице, что совсем не похожа на маленького и безобидного. Шаг, а за ним еще шаг. Только сердце колотится на столько сильно, что удары слышны в вакууме тишины.

— Не веррь Атанасиусу, Вирррсавия. Он плохой человек, — выдаёт человеческий голос птица.

Коробка соскальзывает из рук и падает на пол. Глаза округляются, а губ касается широкая улыбка, что совсем не выражает ничего радостного.

— Я схожу с ума, — шепчет девушка сама себе и более даже не пытается приблизиться.

Пока ворон рассказывает страшные вещи человеческим скрипучим голосом, Вир подмечает сходства с вороном на столе Васерваль которого путала с чучелом.
Только сказанное оказывается на много страшнее говорящей птицы, хоть и Вию теперь уж сложно удивить.

— Позвони и сама узнай. Узнать прравду не стрррашнее чем находиться с монстрром.

Ворон молчит выжидающе, пока девушка не решится. Она решается. Медленно потянувшись за телефоном на столе, так же медленно набирает номер, что диктует Седрик.

Пошли гудки и это самая большая мука. На другом конце провода поднимают трубку.

— Это вы убили Астрэйу? — голос подрагивает и Вир не церемонится, не тратит времени на приветствие и пожелания доброго утра.

— Вирсавия Риис, давайте встретимся и поговорим.

— Так это правда... — сделав для себя свои выводы, сбрасывает звонок.

Забавно, что в детстве мечтала о кукле Барби, а теперь нужна кукла Вуду.

Он даже и не старался возразить, он не стал отрицать. К горлу подступает ком обиды и от этого морщится. Это случилось давно и мотивы Вир совершенно не интересны. Что по-настоящему беспокоит, так это желание Атанасиуса видеть в Вирсавии Астрэйу. Сомнений нет в том, что в мире происходит на много больше таинственного, чем затмение солнца, но пообещав быть максимально честным, как можно было утаить такую важную деталь. Ворон улетает, оставив после себя лишь тяжесть. Теперь веселый совместный танец, прикосновения и рассказы о чувстве вины сплошной туман в глаза, чтобы скрыть истину.

Вира буквально вчера читала письмо Атанасиуса Астрэйе, где признаётся ей в любви после её смерти, к которой сам же и причастен.

Поддавшись какому-то внутреннему напору сгустка ненависти, что появляется к этому человеку, срывает со стены пластинку с надписью «Клятва» и схватив букет из любимых девяноста пяти астр, трясущимися руками кидает в мусорное ведро. Немного подумав, что в любом случае они будут мозолить глаза, решительно выбегает на улицу миновав лестницы в одной пижаме.

С мусором отбрасываются и плохие мысли, только это чувство облегчения длится совершенно недолго.

Нужно подышать. Следует подышать свежим воздухом и всё непременно уладится.

Сколько бы кто ни говорил, что честность и искренность — добродетель, что окрыляет, делая более свободными, всё это ложь. Самая чистая и самая грустная ложь. Честность к определенному человеку, привязывает невидимыми кандалами. И о свободе тут говорить не о чём. Эти кандалы прочнее любого металла. Обо всём знающий человек может обернуться врагом, хоть и некогда был кем-то иным. Ещё вчера был кем-то иным.