Клятва прошлого

Вирсавия сидит в пустой аудитории придя в университет гораздо раньше обычного. После происшествия с Захарием двинулась сразу на учёбу. Умыв лицо от воспоминаний горьких слёз, сидит крутя в руках записку, переданную вороном от Атанасиуса Васерваль.

Первая мысль была скомкать кусок бумаги и выбросить в ближащую урну. Впрочем, так девушка и сделала, но возвратилась за ним после двух быстрых удаляющихся шагов.

Нервы бушующие в каждом фибре тела, не позволяют прочитать написанное ровным почерком с обилием закорючек, что крупнее самих букв.

Положив записку на парту и судорожными руками разгладив от неровностей, принимается читать, заключив руки в замок в попытке сдержать саму себя.

«Моя маленькая звёздочка, Вирсавия, как бы мне не было жаль, вынужден радоваться сложившимся обстоятельствам.

Мои попытки заговорить с вами проваливались тщетностью и не до конца уверен, что вы прочитаете моё послание, не выбросив его в блажащую урну, — прочитав строку, на лице появляется дрожащая улыбка. — В любом случае как вы уже знаете, я не простой человек. Очень огорчён, что приходится писать, а не разговаривать с вами лицом к лицу, но вы должны знать. Душа Генриетты в доме рода Васерваль, что является промежуточным пунктом для умерших. Она не сможет выбраться без вашей помощи.»

На данном обрывается слог. Поверить в написанное не составило труда. Это пустяк по сравнению с говорящим вороном.

Резко встав со своего места, ужасается своей никчёмной памяти. Полиция, давно стоило привлечь полицию, но тут звенит звонок оповещающий о начале пар и в аудиторию заходит Атанасиус Васерваль, что Вирсавию замечает, но за ним заходят и остальные учащиеся. Девушка садится обратно на своё место растерянно смотря то на листок с запиской, то на Васерваль, осознавая, что так долго игнорируя его существование, теперь в тягость стерпеть час для разговора.

Мужчина рассказывает об истории архитектуры. Вирсавия, смотря в упор, совершенно не слушают. Все звуки смешиваются во едино, гулом проносятся, от чего морщится.

Не может сосредоточить своё внимание на рассказываемой информации, мысли заполнены до краёв совершенно иным. Негатив прокрадывается своими щупальцами, не остерегаясь света солнца. Он заполоняет всё естество, от чего Вир может ухватить ни одну из ускользающих мыслей и остаётся лишь тяжелый бременем осадок в душе.

Поднимает взгляд на Атанасиуса в привычном одеянии денди девятнадцатого века, что, жестикулируя, рассказывает об истории попутно показывая фотографии известных сооружений.

Время утекает на столько медленно, что Вир снова и снова перечитывает записку выделяя, что почерк хоть и спешный, но в любые случаи аккуратный и каллиграфический.

Взгляд снова и снова устремляется на настенные часы, чьи стрелки лениво тикают злобно, усмехаясь над нетерпеливой.

Время- то, что не догнать в погоне и не поймать замедлившись.

Наконец пробил ожидаемый час. Теперь студенты собираются несвойственно медленно, хоть и обычно их уж нет в аудитории раньше срока.

Не позабыв листок, быстрым шагом направляется к Атанасиусу гложимая своим былым поведением отрешенности. Набрав в легкие воздуха и наконец, когда остаётся буквально расстояние шага, слова уплывают будто и небыло их.

Как можно так просто заговорить с человеком движимой своими собственными целями, когда-то закрыв глаза на его. Совершенно невозможно не зная, на сколько былое может показаться мелочью, когда итог радует. А Васерваль не тот человек, что будет держать зла. На себя может, но только не на Вирсавию.

Лицо Атанасиуса выражает сдержанность и смирение своих эмоций, что могут бушевать, но никогда не появятся наружу слишком явно. Последний шаг вместо Вирсавии делает навстречу он.

— Мы можем поговорить? — спрашивает мужчина, не уверенный в том, что информация, доложенная в записке достаточно проста для осознания и недостаточно устрашающая для большего избегания.

Девушка, выразив своё одобрение, присаживается на первую парту. Собеседник остаётся на ногах.

— Вы написали про Генриетту. Как мне ей помочь? — переходит сразу к делу боясь в случаи откровения раскрыть слишком голо свои чувства с переживаниями. Слова даются с трудом зная виновника трагедии.

— Души не могут помнить своей прошлой жизни, — начинает мужчина словно рассказывая очередную лекцию, но с большей серьёзностью. — Я или Седрик, ворон, приводим душ в дом, что является промежуточной остановкой. Только эта остановка может затянуться если душа не закончила свои дела или если была убита. В первом случае стоит помочь воплотить желаемое, что всё еще удерживает, а во втором найти убийцу.

— Все эти люди в доме... — девушка охает от удивления закрывая рот рукой.

— Души, что застряли и не могут упокоиться от того, что сами загоняют себя в ловушку или попросту не хотят исчезать, — отвечает собеседник, передергивая плечами.

— Постойте, незнакомка ведь человек? Девушка, что приветствовала вас при встрече, — уточняет Вирсавия, увидев в глазах немой вопрос.

— Была когда-то.

— Вы говорили с кем-то на счёт заложников. Всё это время я считала вас маньяком, что удерживает стольких людей против воли заперев так же, как и меня.

Голос срывается почти на крик. Она зла, очень зла. В первую очередь на себя и свою манеру додумывать закрытое её знаниям, но негатив переводит на Атанасиуса. Так на много легче справиться. Легче выплеснуть эмоции и обвинить всех вокруг.

***

— Можешь шевелиться, Седрик, она ушла, — кивает старик забавляясь тем, что ворон не успел спрятаться. Вирсавия явилась уж очень быстро.

— Слишком любопытная. Ужин не должен быть таким хлопотным. Карр! — ворчит ворон разминая и расправляя свои крылья.

— Вирсавия Риис не ужин, черныш, не забывайся, — реплика сказана с серьёзностью и без шанса на оспаривание.

Ворон кивает, хоть и согласен с товарищем. Взлетев, приземляется на плечо, как делал обычно.

— Не забывай, что возможно она не Астрррея. Не слишком надейся, если не хочешь рразочарррроваться, — предупреждает чернокрылый.

— Это она. Я знаю это. Шрам это подтверждает, — уверяет Атанас своего товарища, не сдержав улыбки радости от того, что наконец смог её найти.

— Шрррам это явно не стопрроцентное доказательство. Она не вспомнила тебя, не вспомнила прррошлой жизни. Лишь пррошу не обманываться. К тому же мне она не нррравится. Меррзкая человечишка, — Седрик кривится от отвращения.

— Она вспомнит. Нужно время. А что насчёт людей, тебе они никогда не нравились.

Седрик всё же остаётся скептическим ко всему, что связанно с Вирсавией Риис.

— Карр! И что дальше? Собиррраешься здесь её удеррживать, пока не вспомнит прррошлую жизнь?

— Не знаю, черныш, не знаю, — мужчина выдыхает, — нужно что-то придумать.

— У тебя было двести лет, чтобы прридумать план со всеми возможными стечениями обстоятельств, но теперррь ты ослеплён тем, что наконец нашел её. Покррайней меррре ты так считаешь. Каррр! Не то прравда, что на поверррхности, Атанасиус. Прошло двести лет, и она не появлялась, кто сказал, что появилась сейчас? Ты и не знаешь откуда у неё шррам, чтобы считать её за Астрррэю, — Седрик после тирады озвучивания своих мыслей, наконец расслабляется. Высказался своему единственному другу и товарищу.

— Надежда, это единственное, что держало меня на плаву все эти два столетия, Седрик. Надежда, это то, ради чего я продолжаю жить.

Ворон задел за рану, которую не стоит теребить. Из-за чего напросился на гнев Атанаса.
Седрик видел товарища злым нечасто. Ой как не часто. Ворон слетает с плеча приземлившись снова на стол. Печально смотреть на друга, что ослеплён и не видит дальше вытянутых рук.

— Именно поэтому ты перрестал питаться душами и начал старрреть? Уж так-то не сможешь прррродолжать жить. Зачем ты делаешь это? Такой план? Только наврряд ли дрряхлый старрик сможет влюбить в себя молодую девушку, Атанасиус. Ты заложник прошлого, заложник!

Седрик высказав всё, что хотел, улетает подышать на свежем воздухе. Полетел расправив крылья к встречному ветру ощущая прилив спокойствия, после разговора в тонах.
***

— Так вот что творилось в ваших мыслях. На много хуже, чем я предполагал. Должно быть нам стоит вернуться к тому моменту, когда были полностью откровенны друг с другом. Это ведь не сложнее чем верить своим ложным убеждениям.

Вирсавия кивает. Эти слова чистая правда. Только откровение подразумевает собой доверие и обнажение своей души, а исповедаться порой не так уж и просто.
Только Атанасиус прав, доверять не сложнее, чем принимать за истину свои неправдивые доводы. Только доверять кому попало тоже не стоит. Иногда грани не подвластны взору, что тяготит и препятствует взаимопониманию.

Звенит звонок и уж давно пора найти нужную аудиторию, но мужчина останавливает Вир, прежде чем она успевает уйти.

— Посетите меня сегодня и последнее, что мне нужно знать. Откуда вы взяли ту, — мужчина сглатывает слюну не сумея говорить вслух подобно страшных вещей. — Мысль об Астрэйе?

— Ворон рассказал в то же утро, что и был сделан звонок вам, — отвечает девушка и Атанас отпускает её руку, коим образом удерживал.

— Седрик, — зло цедит мужчина сквозь зубы и это в первый раз, когда Вир мельком может увидеть искаженное гневом лицо, скривленное злобой и сгустком ненависти, что сосредоточился лишь на лице вздувшейся веной на лбу и сжимающихся в кулаки руках.

Расспрашивать о том инциденте времени совершенно не остаётся, но Вирсавия последующие часы лекций старается не выдумывать ничего лишнего. Ошибка додумывания преследует её целую жизнь, и пора от неё избавляться для сохранения собственных нервных клеток. Они конечно же восстанавливаются, но не так скоро, как хотелось бы.

Просидев пять пар, пытаясь, сосредоточиться на знаниях, всё же выбегает первая и с аудитории, и из дверей университета.

Мчится в свою комнату дабы привести себя в относительный порядок после бессонной ночи и длинного дня.

Вот проклятье, совсем позабыла о телефоне, что остался дома у Захария. Да и в полицию пора заявить или куда запирают людей с подобными психическими отклонениями.

А ведь этот человек мог с лёгкостью найти её. Ему известно, где Вирсавия живёт, где учится.

Единственное, что на данный момент хочется, так это позвонить маме с дедушкой и узнать, как у них дела. Поговорить обо всём и ни о чём, успокоиться и набраться сил для продолжения жизни в круговерти, с которым уже сложно справляться.

А ведь еще ни разу не была дома с тех пор как приехала. Думала будет легко распрощаться с семьёй и не скучать, что оказалось совсем не так.

***

— Эй, ты, птица переросток, — заходит Васерваль в свой кабинет захлопнув дверь. Как и предполагалось, Седрик сидит на своём излюбленном месте. На столе.

Ворон видит состояние товарища, его злость и невольно радуется подобной перемене. Искры летят с глаз, чудесно. Только вот эта агрессия направленна на него и это уже не хорошо. Птица отскакивает назад.

— Это ты сказал Вирсавие об Астрэйе, что я её убил, — это был даже не вопрос.

У Атанасиуса не укладывается в голове, как мог друг и товарищ помешать его долгожданному счастью, ведь только он знает, как Вирсавия для него дорога. Только Седрик знает, какой ценой было дано ему бессмертие, и кто был цели причиной.

— Ты жесток, черныш, — произносит мужчина уж более спокойно и разочаровавшись.

— Ты жесток не менее, Атанасиус, — выдаёт скрипящим голосом ворон, но не желает разъяснять. Чувствует, что товарищ его не поймёт и посчитает его причину нелепой и не достойной проступка.

Только нельзя забывать дружбу, что длилась два столетия так легко, заменив её на девушку, которую он знает гораздо меньше. Даже не четверть их товарищества.

Наступает тишина. Атанасиус винит Седрика, Седрик же Атанаса. Винят безмолвно, хоть и внутри орда иголок, что без сомнений хотели бы вырваться и пронзить друг друга.

— Церрер, — произносит Седрик лишь единое слово, чем меняет атмосферу в кабинете. — Знаю, что не верррил в перрерррождение Астрррэйи в образе Вирррсавии, ненавидел твою глупость, но нашел Церррера, что видимо перреродился вместе с Астррэйей. Прошу не перрребивай и не спрррашивай лишних вопрросов, — просит птица, вытянув крылья вперёд и получив кивок, продолжает. — Его зовут Захарий, и он художник с псевдонимом Церрер. Знаю, что могло это быть лишь совпадением, сам тешился этой мыслью, но вчеррра кое-что случилось. Не найдя её в комнате, дабы перредать послание, напррравился к дому художника. Знал, что они дрружили, следил время от врремени, хотя найти доказательства твоего заблуждения. Вирррсавия как я и мог прредположить, была там. Только не сказать, что рррада. Расцаррапав ему всё лицо когтями, — птица поднимает лапы и морщится от остатков крови, — нам удалось сбежать.

Ворон замолкает. Атанасиус же сев на своё кресло, подпирает голову руками, перебирая пальцами густые волосы.
Сегодня видел и говорил с ней в университете, но она ничего не говорила. Это конечно же ожидаемо, но и виду не подала.

— Всё же заговоррила.

— Заговорила, — подтверждает мужчина слова товарища, что всё ещё им остаётся.

— Случайные слова самые важные и прроникновенные, случайные взгляды самые говорррящие. Случайности рредко бывают случайными, они запланирррованы судьбой или существами, что в неё игррают. Теперрь и в этот век вы трррое встрретитесь.

Атанасиус встаёт со своего места приближаясь к занавешанной картине, но не снимает полотна.

— Церер, должно быть ты больший подонок на этот раз. Рывком отбросив пыльную ткань, прожигает взглядом подпись художника, что выведена красной краской. Последняя картина в его прошлой жизни.

***

— Вы все же посетили меня, — кивает Атанасиус закрывая дверь за пришедшей гостьей.