Клятва прошлого

— Мне можно увидеть Генриетту? — просит девушка, кусая внутреннюю сторону щеки. Не уверенна, что сможет выдержать, увидев её. Увидев не человека, а лишь душу.

— Стоит предупредить ещё раз. Она ничего не помнит и не сможет вспомнить до тех пор, как не увидит лицо убийцы или не воплотится цель жизни. Только и в том и в другом случаи сама она не помощник.

Незнакомка по приказу Атанасиуса приводит Генриетту в холл. Мужчина, как и незнакомка оставляют подруг наедине.

А ведь раньше думала, что на втором этаже заточены люди. Видела их, разговаривала с ними считая за людей. Теперь вспоминается первая встреча и удивлённое выражение лица незнакомки, с которой Вирсавия заговорила. Нелепые и странные диалоги об отсутствии памяти прошлого.

Спустя время распределяется по полочкам то, что в начале казалось абсурдным и несуразным.

— Генриетта, — Вирсавия стоит будто приросла к кафелю и не знает улыбаться ли, плакать ли.

Только Рита свою подругу не узнаёт. Молчит затупив взгляд и смотря будто сквозь, совсем не видя Вирсавию.

— Я могу помочь тебе упокоиться, я помогу, — кивает в подтверждение своим же словам. — Обязательно помогу, — повторяет, облизав пересохшие губы и не имея ни малейшей крупицы идеи для реализации своего обещания.

Вспоминает про совместные фотографии, где Рита сможет увидеть Захария, только телефон остался дома у художника, а туда возвращаться девушка не хочет. Иной возможности снова сбежать может и не подвернуться.

Вирсавия выдыхает, перебирая в воспоминаниях другой выход. Только он совершенно не желает прорисовываться.

Девушка берёт свою подругу за руки гладя их возможно слегка более усиленно и напористо, чем следовало бы, но этим действием завоёвывает ясный взгляд и не в пустоту.

— Я вернусь завтра, и ты наконец обретёшь свободу.

Тяжело смотреть на дорогого человека и понимать, что он, глядя на тебя, видит незнакомца. Примерно то же самое чувствует каждый день и Атанасиус. Тяжело.

Обняв свою подругу крепко-накрепко, зная, что возможно эти объятия последние, велит возвращаться к остальным душам.

А Вирсавие пора наконец поговорить с Васерваль откровенно на столько, на сколько позволительно.

— Сыграем в партию. Обещаю поддаваться.

— Ну раз так, — соглашается Вирсавия, удобно усевшись на стул с высокой спинкой.

Разложив все фигурки на шахматную доску, приступают к игре.

— Вы не хотите мне кое-чего рассказать о своих проблемах? — деликатно намекает Васерваль совершая свой ход пешкой на две клетки вперёд.

— Проблема только в освобождении души Генриетты. Разве нет другого способа, — ходит подобно, пешкой. — Крайнего?

— Боюсь, что придётся вас разочаровать, но никаких обходных путей нет. Законы после смерти гораздо прочнее людских, — старается блокировать себя же своими фигурами дабы сдержать обещание.

— Но вы живёте долго. Обошли правила, — прищуривается Вирсавия, совершив неверный ход, но Васерваль закрывает глаза на подобную ошибку. Пусть слон будет ходить по вертикали. Он и не знает, что девушка сделала это специально найдя лазейку и пользуясь своим положением.

— Пришлось отдать немалую цену.

— Какую же? Может я тоже захочу воспользоваться этой лазейкой, — на этот раз не проверяя удачу на прочность, ходит верно, поглотив пешку противника.

— Моя плата была достойной цели, а ваша цель недостойна подобных жертв, — снова совершает ход, хоть и знает, что потеряет фигуру.

— Так что же это, ваша жертва?

Рассказать — значит стать уязвимым к негативным мыслям, но утаение во все времена был плохим союзником.

— Душа.

— Душа? — девушка опирается о спинку стула, не совершив хода и скрещивает руки на груди. - Так у вас нет души. И впрямь дорогая плата. Так у вас нет и чувств никаких.

— Утеряв душу разве можно потерять чувства? Душа - понятие субъективное. Каждый волен её характеризовать как хочет из-за отсутствия понимания, но был бы я собой, не имея никаких чувств, искал бы я вас, утратив способность что-либо чувствовать?

— Думаю так и есть. Возможно вы лишь не хотите признаваться себе, что усилия ваши и жертвы пусты, поэтому продолжаете искать. Продолжаете жить для галочки напротив вашей цели. Думаю, вы лишь боитесь поражения.

— Даже если и так, страх тоже чувство.

На этом тема исчерпала себя оставаясь в тупике из расходящегося мнения обоих. Но зачем ссориться и спорить, если согласиться и оставаться при своём мнении. Мнение — это то, чего нельзя отнять, присвоить, изменить лишь, одним словом. Его нельзя навязать, оставить будто метка или клеймо, нельзя поймать в клетку, поэтому ненужно усложнять то, что просто само по себе.

— Так что насчёт заложников?

— В ваших представлениях я злодей и палач, что удерживает заложников, но заложником прошлого оказался я сам. Не забавна ли ситуация? — игра продолжается и на доске остаётся всё меньше и меньше фигур, но Васерваль приостанавливает свою цель поддаваться и проиграть. Разговор закончиться, как только завершится партия. Стоит затянуть процесс как можно дольше.

— Так всё же вы считаете себя заложником прошлого. То есть привязанным без права выбора иной пути.

— Вы яро пытаетесь понимать мои слова противоположно моим намерениям, Вирсавия Риис. Ни это ли признак страха? Знаю, чего вы боитесь, боитесь, что я оказался правым, не так ли? — мужчина усмехается и не нуждается в подтверждении своих догадок, знает, что прав.

— Нет смысла отрицать. Договор дороже денег, останусь откровенной. Так и вы будьте откровенны, всё же вы убили Астрэйу? - от увлечения совсем позабыла о шахматах. Они вовсе не важны теперь.

— Думаете я бы мог?

— Не знаю, что и думать, Атанасиус Васерваль. Могу ли предполагать узнав, что даже близкие люди парой оказываются совершенно незнакомыми, — появляется грустная улыбка.

— Мой ответ да. Фактически Астрэйа умерла, истекая кровью от моего кинжала, от моей руки.

***
Вечер, на часах пол седьмого, а за окном опадают пожелтевшие листья дуба от малейшего дуновения осеннего ветерка. Атанасиус приводит в порядок цветы астр как учила Астрэйа. Следует аккуратно обрезать стебель, очистить от лишних листьев и часто менять воду в вазе, чтобы цветы прожили дольше. Но есть одно огромное условие. Условие - не срывать цветов, а срезать лишь те, что неволей случая стали жертвами ветра и сами сломались.

И вот, в очередной раз, когда днём разбушевалась осенняя погода, Васерваль обошёл немаленький сад найдя много пострадавших цветов, что в последствии оказались украшениями в вазе и под страницами толстых книг для получения сухоцветов.
Занятие оборвал Церер, что после всего случившегося посмел зайти во двор без приглашения ещё и заговорил с Астррэйей, что сидела на качелях любуясь садом. Прошло уж двести лет, но Васерваль помнит этот день лучше вчерашнего.

На девушке платье цвета персика. Простое и без лишних изыск. Без богато обшитой вышивки, без бахромы и кружев, что так ей были ненавистны. Прелестная шляпка и атласная лента в тон цвета одеяния.
Васерваль разозлившись выбегает во двор с кинжалом в руках, которым срезал лишние листья. Слышит лишь отголосок фразы произнесённое Церером о связующем их вместе. Художник стоит спиной и Атанасиус не владея ни разумом, ни телом, в повеливании злости, вонзает лезвие в спину ненавистного всем сердцем человека. Только это не спина мужчины. Это Астрэйа, что, увидев Васерваль с кинжалом попыталась остановить, из-за чего получает ранение.

Церер убегает и не за помощью, а из-за своей трусости. Обмякшее слабое тельцы медленно опускается наземь, а ветер срывает шляпку с головы. На лице улыбка, чем Астрэйа пытается сдержать свои эмоции от боли, но та подрагивает совершенно ясно выдавая. Мужчина опускается на колени вместе с ней придерживая за предплечья дрожащими руками.

Совсем не желал убивать Церера, лишь причинить ему боль, кою он причинил Астрэйе и ему, но всё на много плачевнее. Девушка одной рукой держит рукоять кинжала, пытаясь не двигать, чтобы избежать куда большей боли. Другой сжимает ткань фрака Васерваль в районе плеча разбавляя своё страдание. Платье цвета персика окрашивается в алый всё больше и больше.

— Астрэйа, — вырывается сиплый неровный хрип.

Прикасается к щеке девушки, стараясь, привести её в чувства и это на мгновение помогает. Туманный взгляд, становиться более ясным. — Атанасиус, я не хочу умирать, — катятся слёзы и от всхлипов на груди расширяется алое пятно, что обволакивает теплом, но будто опустошает. — Мне больно, — жалуется, взглянув куда-то в сторону пытаясь охватить взглядом сад, чистое небо, дуб с качелями, дом Васерваль, чтобы запомнить. Переводит взгляд обратно на Атанасиуса. Его видит тоже в последний раз. Если можно лобзать взглядом, то именно это она сейчас и делает.

Совершенно слов нет. Мужчина открывает рот, чтобы сказать на сколько ему жаль, но закрывает ничего и не произнеся. Алая жидкость всё больше стекает, и пальцы девушки уж не так сильно сжимают фрак. Как выйти из положения, когда не видишь выхода?
Атанасиус плакал в сознательном возрасте в последний раз ночью во время грозы. Ему было четыре или около того. Отец запретил плакать. Всегда повторял, что слёзы - признак слабости. Возможно он был прав и Атанасиус слаб, раз позволяет себе проливать их теперь. — Зачем, зачем отгородили, Астрэйа?

— Какая глупая смерть, не так ли? — снова улыбается, глотая слёзы. — Вы не знаете, но должны. Я вас люблю. Жаль не отведено больше времени.

Васерваль сжимает упрямо губы не желая отпускать её.

Прижимает лоб ко лбу зажмурив глаза.

— Встретимся в следующей жизни. Пообещайте, что узнаете меня. Будем вместе, — просит девушка, откашлявшись от подступающей к гортани крови.

— Обязательно встретимся. В следующий раз будем, вместе несмотря ни на что и вопреки всему.

— Несмотря ни на что и вопреки всему, — повторяет клятву. — Мне нравится.
***

— Церер? — переспрашивает Вирсавия, услышав изложенную историю. Она показалась девушке безвинной со всех сторон, хоть и наполнена трагедией.

— Церер, — кивает Атанасиус, поджав губы и поднимаясь со своего места. — Ваши мысли совершенно верны и это никакое несовпадение.

Девушка сидит, стараясь припомнить не упоминала ли об инциденте, но убеждается, что такого не происходило.

— Седрик.

— Седрик, — кивает Васерваль подтверждая догадку и срывает с портрета ткань.

Вирсавия видит совершенно непохожую на себя девушку. Знает, что это Астрэйа. Та самая Астрэйа, из-за которой нет на свете девушки по имени Вирсавия.

Взгляд падает на подпись художника. Высокие, аккуратно выведенные буквы алой краской. Подпись Захария.

Вир обойдя стол, подходит ближе к картине всматриваясь тщательнее.

— Как это... возможно? — морщит лоб прикасаясь к алой краске.

— Реинкарнация, маленькая звёздочка. Видимо моя душа стала платой не только для выкупа вас, но и для Церера, — передёргивает плечами сложив руки за спиной.

Вирсавия рывком одёргивает руку с портрета, будто получив разряд тока. Почему-то теперь та крупица мысли, о том, что Вирсавия и есть Астрэйа, заложенная Атанасиусом, кажется всё правдивее.

— Вы снова за своё, Атанасиус Васерваль... Это точно краска? — указывает на подпись.

— Кровь, — отвечает мужчина, зная наверняка, — Церер в моё время был тем ещё отморозком, подписывая свои картины своей же кровью.

— Всё же ничего не изменилось с тех пор к лучшему, напротив, — произносит Вирсавия под нос, вытирая руки о брюки от отвращения.

— Что произошло в недавнем прошлом, что случилось вчера? — обычно громкий голос теперь совершенно обделён привычным металлом. Спокойный, тихий, но достаточный, чтобы расслышать.

— Ничего особенно, — мотает головой опустив глаза и обойдя стол, садится на стул.

Если только начнёт, как только заговорит на эту тему, придётся пережить снова.

— Мы договаривались на честность, разве нет? — напоминает мужчина, тоже садясь визави и отделяет лишь стол с шахматами.

— Седрик наверняка растрепал уже. Кто он?

— Мой верный товарищ.

— Не такой он уж и верный если пытался всячески убедить, что вы плохой человек.

— И в общем то он не соврал.

— Никто не погладит по голове и не скажет «молодец», слыша ваше постоянное сетование про свою вину, сожаление и дурность, — злится Вирсавия сама не понимая откуда взялась это агрессия.

— Я лишь признаю свою вину, сожаление о содеянном и дурности. В моих намерениях небыло никак вас обидеть или разозлить, — ровный тон, не повышает голоса говоря спокойно.

— Всё это можно назвать одним простым словом - жаловаться. Вы жалуетесь на свою прошлую жизнь, на неудачу. Жалуетесь и получив бессмертие. Жалуетесь на огромную плату за неё, совсем закрывая глаза на всех этих душ. Во сколько их постигла участь оказаться здесь? А ведь на втором этаже есть дети, есть молодые люди, старики. Теперь ничего им не сделать, жизнь окончена и ничего не исправить. А у вас было и есть уйму шансов изменить свою жизнь. Уехать, начать всё заново в место того, чтобы цепляться за прошлое, которого уж давно нет. Может утешаете себя почитая целеустремлённым, но суть остаётся той же, как бы её не назвать. Вы боитесь что-то менять в своей жизни. Это не упорство, это не однолюбство, это точно не из добрых побуждений. Вы лишь тешите своё самолюбие, беспокоитесь о своей совести, чтобы она не сожрала вас изнутри, Атанасиус Васерваль. У вас есть шанс измениться и изменить окружение, место. У Генриетты нет и жизни. У того лысого мужчины нет жизни из-за глупости по пьяне. У Захария теперь нет будущего. — Крики и злостные обвинения стихают. Теперь отбросив шахматы с доски, что покатились в сторону или повалились со стола, упирается лбом о холодную поверхность стола, укрыв руками голову, чтобы никто не заметил слёз.

Ранее шашки, домино, фигурки летели по столу и комнате из-за проигрыша. Ничего не изменилось. Только на этот раз Вирсавия проиграла не партию. Перед тем как играть, не ознакомилась с правилами и потерпела поражение.