Клятва прошлого

Осень теперь правит по своим законам, и пожелтевшая листва красит улицы. Становится всё холоднее и зачастили дожди.

Вирсавия уж не стучась, знает - дверь открыта, если Захарий ждёт кого-то.

Девушка направляется в мастерскую художника, где была лишь единожды мельком. Яркий свет, мольберт, хаотично расставленные холсты с картинами, зеркало. Некоторые работы еще в процессе, другие полноценны.
Захарий в начале и не замечает гостью, увлеченный самим процессом.

Вир невольно засматривается сием действием. Сосредоточенный прищуренный взгляд, проскользнувшее недовольство сменяется непониманием, а потом мужчина отходит на два шага назад смотря на свою картину и утверждает легко кивнув. Только сейчас замечает в дверном проёме Вирсавию.

Разговор о Генриетте совсем не идёт. Разговора вовсе нет. Да и зачем нужны слова? Иногда важно, чтобы рядом кто-то был, от того приливает уверенность, что всё не так уж и плохо. Иногда слова могут помешать, гораздо важнее понимать друг друга без слов. Именно поэтому эти двое решили стать названными братом и сестрой. Вирсавия всегда мечтала о старшем брате, но родившись первой в семье, даже мечтать собственно пусто. Захарий же заменил свою младшую сестру. Теперь вместе справляются с подавленностью. Вир отвлечением мыслей, Захарий же занимаясь своим любимым делом и наконец появившейся возможности написать портрет Вирсавии.

Сидеть на стуле недвижно и изображая одну эмоцию оказывается не так уж и плохо, чем представлялось. К тому же отличный вид на картину с пейзажем.

Захарий предлагает апельсиновую жвачку и даже не делает никаких замечаний по типу: «Не та эмоция!» или «Не дергайся и профиль чуть вправо.»

Абсолютную тишину разбавляют лишь уверенные мазки краской по холсту. Художник отходит от картины прищуривая глаз, затем снова набрав на мастихин красок, продолжает творить.

— Но я хочу посмотреть на себя.

Художник же отгорождая своей спиной картину, не намерен показывать своего шедевра. И его позиция совершенно непреклонна и непоколебима. Эта глыба ледника и не собирается таять.

— Он еще не закончен, должен подсохнуть, а затем еще прозрачным лаком пройтись, — находит уйму отговорок. — Обещаю, что увидишь его совсем скоро.

Даже воспользовавшись своим умением уговаривать, Вира ничего не добивается. Приходится отступить и дождаться того самого момента, о котором и сказал Художник не желая показывать своего недоконченного произведения.

***

— Осень у меня её отняла, вернула и снова отняла, Черныш, — Васерваль вновь отбрасывает от картины полотно и всматривается в каждый изъян, каждую тень. — Не понимаю почему Вирсавия спросила не убивал ли я Астрэйу.

Седрик виновато тупится, но не признаётся, да и Васерваль не может заметить такой реакции очевидной, поэтому совсем ни о чём и не догадывается.

Всё к лучшему. Жизнь плавно перейдет обратно к моменту, когда Атанасиус и Седрик были неразлучны и обоих интересовала лишь работа и ничего более. Могли долго ловить и пожирать страх наивных и ничего не помнящих после смерти душ. А теперь Васерваль из-за разлуки с Вирсавией снова отказывается ловить их. На голове уж приплёскивается снова седина.
Теперь изменилось многое. Целыми днями ворон то и дело слышит Вирсавия Вирсавия Вирсавия Вирсавия Вирсавия. Это имя птице так осточертело, что нет к ней никакой жалости. Да и какая может быть жалость к той, что отобрала друга, отобрала единственного и верного товарища. Двести лет перечеркнулись только лишь из-за появления этой мерзкой человеческой девчонки.

Васерваль продолжает разглядывать портрет видя в нём только свою вину в виде шрама, свою данную клятву и полученную её в ответ и еще ненавистное имя, выведенное в углу яркими красками.

***

— Выставка Церера? — Вир спешит закрыть рот руками, что открылся сам собой от удивления. Не думала, что за всю жизнь ей повернется удача посетить выставку этого художника два раза. Да и первый был великой радостью. — Откуда билеты?

Захарий лишь ссылается на связи и вместе под руку и жуя жвачки, идут любоваться новыми картинами и предполагать, что же хотел нам рассказать художник своими всплесками радужных красок.

Люди пришедшие на выставку, изредка поглядывают на двоих из-за их чрезмерно громкого смеха от причудливых предположений.

Каждая улыбка даётся девушке с трудом всё вспоминая о Рите и виня себя за свои эмоции.
Да, она может смеяться и веселиться потеряв по-настоящему близкого человека. Разве так могут поступать и вправду скорбящие? Здесь однозначного ответа и нет.

Вир не может себе позволить плакать, не зная худший ли мир её ожидает, либо лучший. Если второе, то зачем тосковать и оплакивать. Да и пролитые слёзы совсем не могут определить чувства.

Вир не может себе позволить жалеть себя об утраченном, ведь печаль и горечь возникает только из жалости к себе, а не к погибшему. Жалость к тому, что остался теперь один, но этого делать точно не стоит.

Смерть является лишь скоропостижно каждой живой души. Каждый день кто-то умирает, каждый час. Этот процесс совершенно обыден для нашей планеты, только было бы так, умри Генриетта в старости лет, когда будет уж превышать за восемьдесят. Только поверить в нелепую случайность и несчастный случай Вир не может. Ей нужен тот, кого она будет винить, на кого выплещет всю свою злость.

Должна быть причина случившегося, иначе придётся смириться с жестоким поворотом судьбы.

А пока, не обращая внимания на осуждающие взгляды посетителей и невозмутимость охранников, что и замечания не сделали за всё пребывание, можно продолжать улыбаться без зазрения совести, ведь улыбка как ничто помогает не опустится на дно печали, от которого сложно выплыть в итоге на поверхность.

— Посмотри на эту картину. Как тебе? — спрашивает Захарий указывая на портрет, выполненный в чёрно-белых тонах, а поверх немного золотой краски.

Она отличается от других. Во-первых, глаза. Ни у одной картины Церера нет глаз. Не веря собственному зрению, снова присматривается. Всё верно. Картина Церера. Но это не единственное, чем можно удивиться.

— Это же...

Захарий довольно кивает головой ещё даже не услышав вопроса.

— Так Церер это ты? — предположение больно врезается в сознание от того, что и предположить бы не посмела. Только час назад, вступив на порог здания, была переполнена радости от того, что смогла посетить выставку такого известного человека дважды. Теперь же выясняется, что этот человек её названый брат. Точнее нет, наоборот. Её названый брат, это Церер.

— Потише, прошу.

Вот почему не хотел показывать картину, и обещал открыть подобное таинство совсем скоро. И ведь сдержал своё обещание.

— А глаза, почему у остальных портретов нет глаз? — этот вопрос единственный засел в памяти, что не улетучился от мыслей из-за шока.

— Глаза - зеркало души человека, но они все же не могут отразить её суть. Или я еще не достиг подобного мастерства. Обычно я писал портреты со своих снов, изредка прохожих, потом тебя в автобусе, — Вир вспоминает, что и на том рисунке глаза практически не видны из-за тени. — Не рисую глаза не познав души. В ином случае, портреты становятся не похожими на хозяев. Можно вложить свою душу, но не изобразить чужую. А что касается именно этого портрета, — продолжает мужчина, тепло взглянув на неё. — Она особенная и совсем непохожая на остальные. Кажется, впервые мне удалось изобразить глаза, что отображают больше, чем блики от света.

Захарий восхищается своим творением, достижением или Вир, а может всё вместе.

Девушка лежит, вглядываясь в потолок и думая о своём, всё видя на нём трещину, которой собственно на самом деле и нет. Сложив руки на груди сравни с покойником, нападает грусть. Грусть от того, что жизнь иногда обрывается слишком рано. И хоть бы были причины, хоть какое-то утешение от осознания, что все не просто так. Но с обрыванием дыхания следует темнота, пустота, безмятежность. Всё, к чему мы стремимся в один момент будет напрасной тратой времени, ресурсов. В любую секунду может случиться авария, ну или может соскользнуть нога на крыше. И уже ничего не исправить, не вдохнуть в труп жизни.

Выходные снова пролетают слишком быстро, оставляя после себя лишь воспоминания о своем существовании. Завтра начало новой недели, а значит новые попытки Атанасиуса Васерваль поговорить хоть в университете. За последнее время из-за сотрудничества, появляется он там относительно часто, по крайней мере чаще, чем хотелось бы Вир.

Предположение оказывается абсолютно правдивым.

— Нам следует поговорить, слышится тот стальной голос, как в первые дни знакомства. Тот самый угрюмый голос старика с тростью.

После обсуждения новых экскурсий по сооружениям, которые всё еще твёрдо стоят на земле и не собираются оставаться лишь в воспоминаниях и в учебниках, вся группа дружно переговариваясь между собой, направляется на выход из аудитории. Только Вир видимо не удастся более игнорировать Атанаса, как это делала ранее.

Мужчина, схватив Вир за предплечье и не собирается отступать. Слишком многое прожито, чтобы теперь всё оставить из-за непонимания.

Всё еще не хотя и разговаривать с этим человеком, Вир обращает на себя внимание однокурсников, чем вынуждает Атанасиуса отказаться от своей идеи.

Широкая аудитория наполняется тишиной и его разрушает лишь шепот ругательства. Как можно поговорить с человеком, который и не сбирается, хоть выслушать? Совершенно невозможно и Васерваль в этом убеждается.
Злость сменяется раздражением, а раздражение прискорбием. Человек не может слышать чужие мысли, и даже человек без души, как Атанасиус. Не умея этого делать, можно попытаться понять и представить те муки. Да и сложно воспротивиться закрепившимся убеждениям и видимо у Вир они уж крепче металла.

После окончания всех пар, хоть и запыхавшись и изнемогая от усталости, идёт по давно выстроенному маршруту для того, чтобы добить десять тысяч шагов за день.

Встретив Захария, согласилашается еще немного попозировать, только при условии, что добьёт цифру. Двое гуляли кругами по маршруту Вир и наконец увидев выполненную цель, можно и уделить время для художника.

Всё еще сложно верить и осмыслить, что визави тот самый Церер, что скрывается под сотней масок, но при этом знаменит практически на весь мир. Он был так близко, что совсем и нельзя предугадать.

— Забавно, что мы встретились чисто случайно, — заводит разговор, подготавливая рабочее место и кисти. — Всё так, как и планировалось. — добавляет шепотом, что вероятно не должен был говорить вслух.

Последняя реплика была лишней, но Захарий замечает это уж после, как произносит.

— Всё как планировалось? — повторяет Вирсавия, желая, услышать разъяснений.

Деваться совсем некуда, поэтому приходится.

— Мы часто встречались взглядом, а ты думала, что это случайность? — мужчина, отложив кисти, пристальным взглядом будто поедает девушку от раздражения, что вынужден признаваться. Маленький медленный шаг, еще один... — И представить не можешь, каких трудов и усилий уходит на то, чтобы найти в толпе, посмотреть в глаза, — взгляд расширен, совершенно пустой с долей безумства. — Но в общем-то, спасибо, график прогулок всегда един и поэтому мог видеть тебя чаще.

— Ты следил за мной? — вырывается глупая улыбка, надеясь, что Захарий шутит.

— Да. Да. Да, — повторяет остановившись. — Если присматривать за своей сестрой это слежка, то я следил. Следил каждый день. Вижу страх в твоих прелестных глазах, ненужно, — качает головой в отрицании прося. — Не стоит бояться меня, что страшнее, так это такие монстры, как тот мужик в клубе, что стал приставать. Но не стоит вспоминать его, он больше не сможет навредить тебе. Никому не сможет навредить, — снова появляется этот жуткий безумный взгляд исподлобья и довольный оскал. — С него получились прекрасные салюты, правда? Единственное, что сделал действительно благовидное в жизни.

— Выпроводив его на улицу, что ты сделал, Захарий? Где он? — сердце колотится и его не унять. — Что ты сделал, Захарий? — повторяет вопрос вглядываясь в красивые, но от того более помешанные глаза.

— Я его проучил, вот и всё. Проучил на всю недолго оставшуюся жизнь. Тебе ведь понравился фейерверк из него, правда, Вирсавия?

— Он жив? — спрашивает девушка, не отвечая на вопрос, уже хоть, не видя и шанса на это.

— Конечно же нет.

Вир замолкает лишь, сделав шаг назад на ватных ногах и уперевшись о стул, на котором сидела в прошлый раз позируя. Лишь он спас от неминуемого падения. Перед глазами тот самый Захарий, что Вир знает не так давно, но который стал роднее некоторых давно знакомых людей. Переменился лишь взгляд и ужасные вещи, что он произносит.

Стоит недвижно, верно дожидаясь, пока Вир обдумает всё свалившееся.

— Верно не сможешь вспомнить, но наша встреча в автобусе не первая, — Вир пытается припомнить, но нет, бессмысленно. — Это было несколько месяцев назад, когда я кое-что узнал по чистой случайности. Сейчас это говорить не стоит, но однажды ты поймёшь, спросив у матери, что скрывает. Я люблю тебя как сестру, поэтому ничего не было случайным с нашей встречи.

— Замолчи, — кричит дрожащим голосом девушка не в состоянии более слушать. В тем более о тёплых чувствах, о сестре, что так не стыкуются с его ужасными действиями.

— Не печалься о том дрянном, на одного монстра теперь на Земле меньше. Они никогда не обитали под кроватью, они заточены в людях. Он был одним из таких и теперь его нет.

— Один монстр передо мной, Захарий, — как бы не хотелось этого признавать, но это так.

Содеянное не парок, а преступление. Даже хуже преступления, поскольку виновник вины и не чувствует. Он считает, что сделал это во благо, не понимая, что сам превратился в монстра, от каких так хотел избавить мир.

Он поглумился над трупом превратив в порошок и пустив на небо под видом фейерверков. Вспоминая те эмоции и свои радостные глаза, что сияли от восхищения подобным захватывающим дух шоу и красивым огонькам, что так прелестно спускались с неба отражаясь в водах озера, становится без того хуже. Если бы только знала. Самые прекрасные воспоминания вмиг превращаются в песок со вкусом гнили и запахом плесени.

— Генриетта. Ты и её убил? — ком застревает в горле, а глаза застилает пелена от выступающих слёз.