Клятва прошлого

— Вы интересуетесь звёздами, — это не вопрос, а лишь утверждение и пришедшая мысль произнесенная вслух. — Так что на счёт вашей мечты? Она вдалеке от вас, но реальна?

— Да, так и есть, — отвечает, чуть помедлив и интонацией ставя точку, не желая далее говорить об этом.

Воцаряется молчание. Вир хочется прервать беззвучную паузу и задать столько вопросов, что интересуют уже давно, но снова услышать это надменное «Я здесь не для того, чтобы развлекать вас, Вирсавия Риис» совершенно не хочется. Прозвучало в голове таким же тоном и голосом, что присущ Атанасиусу.

— Прощайте, Вирсавия Риис, маленькая звёздочка без мечты, — мужчина встаёт со своего места и обходит стол, придерживаясь за него. Приближается.

В груди зарождается паника, что мелкой горошиной в груди, увеличивается распространяясь на все органы. Как теория Большого Взрыва. Маленькая частичка, накалившись до определенной степени, стала расшириться и увеличиваться в размерах. Тревога уже подступает к горлу. Сколько бы девушка не пыталась отогнать все прожитые дни в резиденции от себя мысли насчёт заточённых людей, с которыми Васерваль не понятно, что делает, они опрокидываются разом со звучанием реплики Васерваль о прощании.

Взгляд падает на руки старца, одной медленно проводит по поверхности стола используя ее вместо трости, вторая же рука остаётся за спиной.

На этом всё? Вырывается нервный смешок, отклик на мысли. Если пустят на органы, то в общем, то кто-то сможет продлить свою жизнь. Не так уж и плохо пожертвовать одним человеком ради большего количества людей. Успокоить себя получается слабо, точнее получается все с точностью да наоборот.

Горло сдавливает спазм, а вырваться в бег не позволяет оцепенение. Мелкие глаза старика без того сосредоточенно прищуриваются. Уголки губ кривятся невесёлой ухмылкой, а движения становятся рваными.

«Это всего-то лишь пятидесятилетний старик, что даже передвигаться не может без опоры на трость. Чего бояться его.» Только тело категорически не хочет подчиняться мыслям и верить им.

Наконец он совсем рядом, совсем близко. Вжиматься больше в высокую спинку стула невозможно. Вцепившись ногтями в подлокотники, вопит так сильно, на сколько способна.
Вир не успевает увидеть что было всё же в руке Васерваль, спрятанной за спиной. Жмурит глаза перед тем как убедится в своих страхах.

— Вирсавия, солнышко, что случилось? — звучит до боли знакомый голос, что пробивается через собственный крик.

Вирсавия распахивает глаза и резко встаёт, но вместо того, чтобы увидеть старый, потрёпанный временем кабинет и Атанасиуса, в полумраке комнаты разглядывает обеспокоенное лицо матери. Мягкий свет от ночника, падает на её исказившееся от испуга лицо.

— Мама? — от единого только слова, становится теплее.

Женщина, ничего не спрашивая, обнимает прижимая свою дочь к груди и поглаживая утешающе волосы.

— Сон был таким реальным, — Вирсавия отстраняется от матери пытаясь объяснить, но сбивается, путаясь в словах. - Думала никогда не проснусь. Там был дом, а ещё красивый заросший сад, но мне было туда нельзя. Дом заточил меня, я не могла выбраться, а ещё обители, и тот старик...

— Чшш, — снова мать обнимает, — это был сон, всё закончилось, милая, чшш.

Вирсавия, немного успокоившись в ответ обнимает мать закрыв глаза и чувствуя родной запах. Запах выпечки и ванили. Прижавшись щекой о плечо и тихо радуясь, что всё же это была не явь.

— Мам, — голос выражает беспокойство, когда Вир открыв свои глаза, замечает на комоде фотографию. На ней запечатлены незнакомка на фоне того самого дома. Чёрно-белая фотография, да и дом не заброшен. — Я так и не смогла выбраться из своего кошмара, помоги мне!

Только повернув голову и отстранившись, не видит матери. Она исчезла, её нет. По щеке бежит горячая одинокая слеза, обжигая кожу и оставляя после себя влажную дорожку. Осознание больно колит сердце и на смену былой радости приходит горечь куда сильнее.

Можно ли чувствовать, как разрывается душа на части? Душа не орган и не имеет нервных окончаний, тогда почему?.. Запустив пальцы в волосы, сжимает их на столько сильно, на сколько позволяет хватка. Не известно моральная боль страшнее или же физическая, но при моральной, самым лучшим обезболивающим становятся физические муки.

Комната, освещённая лишь тусклым светом ночника, в секунду становится темнее. Или это в глазах снова потемнело.

***

— Ты её отпустил, — констатирует факт Седрик, важно расхаживая по рабочему столу Васерваль.

— Да, черныш, я её отпустил, но не навсегда, — старик выдыхает, а лицо не выражает никаких эмоций кроме печали.

Ожидание лучика света было таким долгим, и наконец получив шанс, он её отпустил. Отпустил понимая, что никто не в праве лишать привычной жизни людей, несмотря на любые отговорки и причины. За свою жизнь он совершал множество ошибок. Пора их исправлять.

И вновь открыв посредственный роман, прочитав его тысячный раз, думая, что так сможет стать ближе к Астрэйе. Банальное начало и конец истории. Книга о большой любви, и долгой счастливой жизни.
Книга уж не пахнет любимыми духами Астрэйи, но хранит в себе её частичку. Аккуратно вкладывает в страницы сухоцветы, в которых хранится история и своё письмо, что так и не дошло до рук получателя, откладывает на стеллаж.

***

— Вирсавия, ты уже встала? — доносится глухой далёкий голос.

— Уже встаю! — кричит девушка сонно в ответ и не открывая глаз.

Удобно притянув к себе одеяло и почти зарывшись в него, распахивает глаза уже потерявшись и не осознавая реальности, продолжая ждать подвоха. Бросает взгляд на комод. Пусто, фотографии незнакомки нет. Уже не ночь, а видимо утро. С кухни доносится запах свежеиспечённого пирога с замороженной вишней.

Вира отогнав от себя все остатки желания подольше поспать в своей родной кровати, сосредоточенно садится на край копаясь в воспоминаниях и не до конца осознавая реальности.

— Доброе утро, садись, — замечает мать дочь.

Вирсавия, тронувшись с места, подбегает к матери обвив руками и заключив в объятия. Зажмурив глаза будто маленький ребенок, продолжает обнимать. Женщина тоже отвечает на такой жест, но Вир беспокоится что, открыв глаза, мать снова исчезнет в воздухе будто и не было её. Боится открыть глаза и увидеть треснутый потолок дома Васерваль. Боится открыть глаза и вновь разочароваться в реальности.

Мать успокаивающе поглаживает Вир по спине и аккуратно отстраняется. Такое поведение дочери её удивляет и настораживает.

— Что случилось? — заглядывает в глаза ища ответ, что не получает словесно, — не грусти, ты будешь приезжать каждый месяц, увидишь, что и скучать успевать не будешь.

Женщина улыбается своей яркой улыбкой, хоть и в глазах играет печаль.

— О чём ты, мам?

— Не шути так, — мать вытирает подступающие слёзы, стараясь, держать себя в руках, — надеюсь ты собрала вещи.

Ответом стало молчание и из-за этого начинается целая тирада матери о чрезмерной рассеянности Вир.

Женщина лишь беспокоится о своей дочери. Она умна, ответственна, но иногда легкомысленна, ветрена. Страшно отпускать её одну в другой город, где нет никаких знакомых, где она будет совершенно одна.

— Всё будет в порядке, и я решила поехать завтра, — успокаивает Вира наконец сориентировавшись во времени. — Что мне там делать за три дня до учебы, мам, поеду в субботу.

Женщина заметно расслабляется. Плечи опускаются, утеряв напряжение и даже от сердца отлегло, но что касается Вир...

Присоединяется к трапезе и дедушка. Атанасиус напоминал его своим суровым взглядом и малословностью, из-за чего ошибочно казался через чур чёрствым. Теперь же дедушка напоминает Атанасиуса. Такие же минувшие годы, стариковская дряблость, бессилие, но с запасом жизненных историй и мудрости.

Так и не удалось послушать историю Васерваль и его любимой. И если это было сном, уже никогда не сможет узнать, но хочется верить, что кончилась история благополучно и не столь печально, как рисует воображение.

Вирсавия смотрит на свою кружку размешивая в чае сахар. Смотрит в чашку, а видит занавешенную картину чёрным полотном, на которую так и не взглянула, письмо, которое не прочитала, Атанасиуса, что так и не рассказал историю до конца, незнакомку и обителей, что остались в заточении во сне, в подсознании, что сыграло злую шутку со своей хозяйкой.
Всё было на столько реально, на столько осязаемо. Девушка продолжает размешивать свой чай, сахар в котором уж давно растворился. Нахмуривает брови, а прищуренный взгляд, смотрит в ту же точку, будто сладкий кипяток с добавленными травами поможет разгадать все тайны и ответит на вопросы.

Она совсем выпадает из реального мира погрузившись в иной. Сон оставил после себя смешанные впечатления, ведь для неё прошли почти четыре дня. Четыре дня практически совсем без разговоров, без чьего-либо общества кроме старика Атанасиуса. Всё пыталась выбраться и вернуться к своей жизни, но вернувшись, не может быть всё так, как раньше. Четыре дня это относительно небольшой срок, но за три дня можно привыкнуть к одиночеству и редкому общению.

Привыкнуть можно и к клетке, которая станет привлекательнее свободы и открытого неба.

Вир после завтрака возвращается в свою комнату с большим окном, куда бьют лучи солнца освещая всю комнату. Теперь не приходится зажигать свечи, чтобы получить хоть крупицу света.

Собрав все необходимые вещи, для завтрашнего переезда, если можно так выразиться, прикорнула смотря на потолок без единого дефекта, но отчётливо помня каждый изгиб и расположение трещины. Он был таким огромным, что при свете нескольких свечей, заметен. Вир даже улыбается этой мысли, но заметив свою реакцию, улыбка резко испаряется.

Возвращаться в дом Васерваль, в заточение без привычных, банально, удобств, конечно не хочется. Только есть "но" и не одно.

Знаешь ли ты, мой милый читатель, почему при покидании дома так больно и даже уехав, всегда тянет обратно? Из-за воспоминаний и пережитых эмоций. Эмоции — это буквально вся жизнь человека. Начиная от радости первого шага, совершенного в детстве, чувства нежности от поцелуев родителей перед сном, гордости за первую грамоту, теплота искренних объятий и заканчивая ужасом беспокойства реакции родных на первую двойку, вина и стыд за разбитую вазу.

Человек привязывается и к хорошим эмоциям, и к дурным. Испытав негатив, позитив обретает более яркие краски как внезапный свет фар приближающейся машины в темноте. При свете дня они были бы незаметны.

Человек не не может покинуть дом, он не может покинуть место, где сконцентрированы его эмоции и чувства.

А Вирсавия накопила спектр эмоций в доме Васерваль, хоть и ум подсказывает, что чаша весов с негативом перевешивает. Воспоминания никуда не исчезнут. Вирсавия и предположить не может, что дом хранит воспоминания о ней куда дольше, чем время трёх дней.

***

Дорога длится уж третий час, и она выматывает. Первый час проходит быстро за наблюдением пейзажа за окном. Удивительно как поля, деревья отвлекают. Самое живописное небо. Оно меняется. То проплывают кучевые облака, похожие на лёгкую сахарную вату или принимают причудливые формы животных, лиц. Проехав ещё немного, облака сменяются на перьевые раскиданные по всему небу как после борьбы подушками, а ещё через минут двадцать, на небе совершенно ничего кроме солнца, слепящего глаза.

Вся прелесть длинных дорог в том, что, можно опершись лбом о стекло окна, думать о своём, попутно наслаждаясь чудесными видами, что буквально сменяются каждую секунду. Только не всё так хорошо и радужно, особенно в общественном транспорте, где люди, не зная банальных правил существования в обществе, наливают на себя целые флаконы одеколона. Вир старается терпеть, но даже открытые окна не помогают от этой вони, когда запахи смешиваются в один.

Голова начинает кружиться и всё внутри переворачивается наизнанку. Попытки задержать дыхание быстрее переведёт на другой свет, а не избавит от тошноты.

Кто-то дотрагивается сзади до плеча, но Вир скинув всё на случайность, не придаёт значения, но касание повторяется. Повернувшись, замечает протянутую пачку цитрусовых жвачек.

— Пожуй, мне помогает при укачивании. Вир всё же принимает и забрав себе одну подушечку, возвращает пачку обратно. Действительно метод действенный. Не сказать, что всё прошло, но самочувствие улучшилось.

***

— Здравствуй, я не поздоровался тогда, — подходит юноша с радостной улыбкой на лице, что помог, поделившись жевательной резинкой. — Меня зовут Захарий, — протягивает руку для рукопожатия.

— Привет, я Вирсавия, — а вот она не разделяет жизнерадостности собеседника, — спасибо за услугу.

Протянув тоже свою руку, Захарий ловким движением переворачивает сжатую в своей ладони пальцы Вир и подносит их к своим губам, при этом задержав взгляд на Вир.

Такой жест Вирсавии стал неприятным и даже скорее омерзительным. Вырвав руку, еле сдерживается, чтобы не стать вытирать её, но воспитание не позволяет этого сделать при нём и девушка, прихватив свой чемодан, попрощавшись, ищет возможность как можно быстрее уйти.

Захарий светлый человек и это видно сразу. Его поведение лишь манера, но Вир старается избегать подобных людей. Есть в нём что-то настораживающее и почти пугающее, а интуиция вещь полезная и в большинстве случаев правдива.

Только вот новый знакомый, сделав два крупных шага вдогонку, останавливает Вирсавию протягивая вдвое сложенный листок. Промешкавшись, всё же девушка принимает его. Не успев и раскрыть рта, Захарий сунув руки в карманы брюк, удаляется легкой неторопливой походкой.

Новый город встречает девушку высокими многоэтажками, что загораживают значительную часть неба, мчащимися машинами и суетой живости.

Перемены в жизни всегда закладывают в сердце крупицу страха. Неизвестность беспокоит, но без трудностей жизнь была бы пресной, не так ли, мой дорогой читатель? И после всех этих трудностей, наконец обретя желаемое или добившись вершин, задача не стать чёрной дырой поглощая и уничтожая всё на своём пути. Пережитое должно учить благу, а не давать человеческому сердцу черстветь.