Клятва прошлого

***

— Что произошло здесь, Седрик? — как только Васерваль зашёл в дом, почувствовал неладное, теперь может видеть это своими глазами.

Ворон вылетает из своего убежища, мягко приземляясь на стол и складывая крылья.

— Я пррредупрреждал о ней, — злобно гаркает ворон, важно подняв клюв. — Вредная выскочка.

— Я спросил, что произошло? — повторяет свой вопрос с нажимом, всё ещё стоя у закрытой двери и видя излишний порядок в кабинете и незанавешенную картину.

— Вирррсавия, — протягивает с отвращением, как будто сочетания этих букв самое мерзкое, что есть на этом свете, — она ворррвалась в кабинет в твоё отсутствие и вынюхивала словно кррыса.

Атанасиус промолачивает и наконец сняв свою шляпу и пальто, вешает их на напольную вешалку, что располагается сразу по левую сторону от входа. Можно было догадаться, что нечто подобное случится и Атанасиус небыл зол на Вирсавию. Даже за то, что ворвалась, даже за то, что обнажила картину, чьего художника Васерваль ненавидит, а изображению девушку боготворит. Черная ткань висела целую половину века, скрывая портрет не только от посторонних глаз, но и от взора самого Васерваль.

Мягкие черты, чуть бледное лицо. Взгляд устремлён куда-то в бок и веки чуть прикрыты, так, что совсем не видно зрачков. Чуть поджатые губы, налитые кровью и так точно прорисованные ненавистным сердцу, художником, что называл себя Церером. Маленькая дамская шляпка, украшенная живыми цветами астры, дополняют картину и так точно описывая любовь милой девушки к этим цветам.

Каждый раз, как любовался портретом, в сердце врезались ножи, вот, как и сейчас.

— Астрейа... — старик, схватившись за сердце, жмурится опираясь о стенку, чтобы не рухнуть на пол.

— Порра избавиться от Вирррсавии или одним, или дрругим способом, — выпаливает ворон, подлетев к своему товарищу и надеясь, что Атанасиус не станет с ним спорить, и наконец отбросив свою упёртость, сделает, что должен.

Атанасиус уж давно держит в руках осколки прошлого и не понимая, что они ранят. Не видя другого выхода, слепо желая вернуть былое, а ведь можно просто отпустить.

— Седрик, я измерял время не часами и не календарём, а отсутствием одного человека, и вот когда я почти приблизился к своей цели, ты предлагаешь всё бросить? Не бывать этому! — отрезает старик и почувствовав себя получше, медленно проходит к своему креслу, прихватив из стеллажа книгу.

Книгу, что так любила Астрэйа. Самый банальный роман на свете с самым предсказуемым сюжетом. Она тоже мечтала жить долго и счастливо.

Лежит письмо, аккуратно сложенное в конверт, а потом ещё и скрытое на страницах книги. Васерваль перечитывает каждый вечер своё же письмо, зная наизусть каждую строчку.

— С чего ты взял, — не унимается Седрик. — Что это она? Не узнала, ничего не вспомнила, даже не похожа! Карр! — зло указывает на картину крылом.

— Закончим на этом. Моей уверенности достаточно, к тому же я говорил уже про шрам на щеке, что свидетельствует о моей правоте.

— Шрррам, — вторит ворон такого рода абсурдное доказательство, но спорить далее не имеет желания.

***

Вирсавия всё занимается самобичеванием, обвиняя себя во всех вселенских бедах и ругая себя. Резко остановившись на середине комнатки, вспоминает, что здесь уж вторые сутки. Взяв в руки вилку и не притронувшись к вчерашней еде, царапает на стене вторую полоску.

— Что вы делаете? — с ноткой удивления, спрашивает незнакомка, просунув голову через проем двери. Помотав головой в собственном внутреннем отрицании, девушка говорит другим тоном:

— Вас приглашает Хозяин в свой кабинет. Пройдёмте, — указывает рукой к выходу.

Делать нечего. Придётся идти. В миг в голове мелькает мысль, что уж лучше не ходить. Побежать куда глаза глядят и найти какое-нибудь убежище, комнату, которая будет запираться хоть на щеколду. Незнакомка продолжает молча стоять дожидаясь, когда Вир наконец решится сделать хоть шаг.

Поджав губы и отложив вилку, всё же выходит в холл, а после приближается и к тёмному коридору, где находится кабинет. Незнакомка более не решается провожать.

И теперь Вира маленькими шажками подойдя к двери из тёмного дерева, останавливается под властью противоречий внутри. Протягивая руку к ручке, но тут же убирая её.

— Вирсавия Риис, достаточно топтаться за дверью, — издаётся холодный голос и теперь, когда девушка уже повернулась, чтобы вернуться в коморку поддавшись своим внутренним и видимо последним клеточкам самосохранения, приходится всё же повиноваться и войти.

Картина теперь занавешена, как и ранее. Жаль, что из-за собственной боязни, что кто-то разрушит её пространство, сама тоже не посмела хоть краем глаза взглянуть на картину, что не без причины была под тёмной тканью. Только почему-то эта боязнь не стала преградой перед тем, чтобы ворваться в чей-то личный кабинет, да и дом тоже.

Но на этот счёт есть свои объяснения, что вполне логичными оказались в период тяжёлых дум над своим поведением.

Что уж сказать, Васерваль встречает гостью, как обычно, сидя за своим рабочим столом. Пернатый тоже уж на месте и кажется девушка к нему даже привыкает. Вероятно, всё же не все перья этой общипанной курицы пошли на ловца снов.

Атанасиус безмолвно указывает гостье присесть напротив, что она и делает, ответив молчанием и даже передвигаясь неслышно, боясь разбудить такой хорошо скрытый гнев. Кажется, одно неверное движение, и бомба взорвётся. Уж слишком старик ведёт себя спокойно. Даже для него, что не выражает своих эмоций, эта звонкая хладнокровность теребит каждый нерв.

— Вы... вызывали? — подаёт голос Вир, не в силах больше выносить давящую тишину и взгляд, кой схож с хвойным лесом после дождя. Да и аромат абсолютно такой же. Терпкий, чувствуется смолистый запах костра и щепотка свежесмолотого перца и нотками табака.

Замечает на столе коробочку с папиросами.

— Я вас пригласил, — поправляет старик с акцентом на слово «пригласил». — Раз уж вы пришли, Вирсавия Риис, то предлагаю вам сыграть в шахматы. Вы ведь составите мне компанию?

— Я совершенно не умею играть в шахматы, — спешит возразить девушка, пока старик не стал раскладывать по доске фигуры. — Мои знания заканчиваются на том, что белые фигуры ходят первыми.

— Не страшно, я вас научу.

Деваться в общем-то некуда. Васерваль дождавшись от девушки лёгкого кивка, продолжает раскладывать фигуры, попутно рассказывая об их расположении и названиях.

— На счёт сегодняшнего, мне стоит признаться кое в чем... — начинает Вир, как только мужчина замолкает, а шахматы расставлены по своим клеточкам.

— Ваш ход, Вирсавия Риис, — перебивает Атанасиус указывая на шахматную доску.

Вирсавия, недолго думая, передвигает пешку на клетку вперёд.

— Я хотела сказать...

— Теперь ваш ход, — снова перебивает, передвинув свою фигуру на две клетки вперёд.

Вирсавия никогда не любила проигрывать. Попросту не умеет принимать своего поражения. И так было всегда, даже в детстве. Часто играла с дедушкой в шашки или домино, иногда в карты. При каждой неудаче, раскидывала всё на своём пути отказываясь убирать за собой. Так летели и карты, и домино по всем углам, иногда находили шашки под диваном через неделю. Может поэтому не слишком жалует настольные игры.

Перед каждым ходом, Васерваль инструктирует Вию о каждом возможном ходе, чтобы она смогла сама выбрать для себя более хороший путь. Через ещё несколько ходов просыпается азарт и совсем забывает о своём признании, которое Атанасиус так умело сумел избежать не один раз.

В шахматах оказывается, наблюдение за оппонентом немаловажнее, чем знание правил игры. Васерваль заметно поддаётся, чего всячески отрицает.

Белых фигур на доске остаётся всё меньше и меньше, несмотря на то, что Атанасиус каждый раз указывает на возможные ходы и Вир выбирает самые перспективные, как ей кажется.

Старик время от времени корчит сосредоточенное лицо, думая какой же выстроить следующий ход, крутя свои седые усы.

— Схватываете на лету, — хвалит старец, когда Вир без объяснений совершает ход, кой не последовал после себя никаких убытков фигур.

— У меня хороший учитель.

Игра продолжается, но теперь не идёт так гладко как в начале. На доске осталось лишь три фигуры противника и целых восемь фигур Вирсавии. Только Васерваль сделав один шаг, выигрывает партию.

— Шах и мат.

Девушка не стала как в детстве разбрасывать фигурки в ярости, но вкус поражения по-прежнему не нравится. Спасает лишь то, что и не надеялась на победу, зная, что сама в жизни ни разу не играла в эту игру, а визави сидит человек, что вероятно знает о ней побольше.

Только сейчас, Вир вспомтнает, как и забыла о своём признании, но теперь уже передумала. Знает, что слова застрянут в горле и не сумеет сформулировать и одного предложения.

— Что ж, учитывая, как вы, Атанасиус, избегание неприятных и нежелательных для себя разговоров, мне и не следует начинать спрашивать про своё освобождение, так? — не особо надеясь на возможность наконец узнать побольше, начинает собирать шахматы в коробочку из такого же цвета дерева, что и фигуры.

— А вы попробуйте, — тоже начинает собирать фигурки, только противоположного цвета.

— Расскажите мне как у вас получается выходить из дома, но при этом не могу выйти я, — отбросив своё занятие, слаживает свои руки на столе поддавшись вперёд.

— Боюсь вы не поймёте причины, может побыв здесь подольше, сможете понять мои намерения.

— Ваши намерения? Так это из-за вас я здесь застряла не в силах выбраться, — хмыкает, в общем то догадываясь. — Так попробуйте объяснить, — Возвращает ту же монету. - Всё, что требуется, так это попробовать.

Собеседник, нахмурив брови и некоторое время мучаясь с собой, всё же отвечает молчанием. И это была не тишина, это был именно ответ. Иногда молчание — значит больше, чем тысячи слов. Вот и сейчас ясно, что это не Вирсавия не готова принять правду, это Атанасиус не в силах открыться.

— Поиграем как-нибудь ещё, — переводит тему старик, убрав настольную игру в ящик стола.

— Нет, — категоричный возглас гремит молнией посреди ясного неба. — Я не могу больше здесь оставаться.

Потолки давящие, хоть и достаточно высоки. Холодно, но это не из-за температуры воздуха. Вир чувствует, что ещё одна капля и не сможет сдержать своих слёз, что так обжигают душу, наготове выбраться наружу. К глазам уже они подступают из-за чего девушка, посмотрев на потолок, часто моргает в надежде их сдержать ещё чуть-чуть, чтобы не разреветься в присутствии посторонних. Кажется, что заперта в тюрьме по ложному обвинению. Несправедливость душит каждую минуту времени.

— Хорошо, только дайте мне ещё один день, — соглашается Атанасиус, понимая, что делает больно, но ещё не готовый потерять её снова.

— Один день? Что может решить один день? — отвечает вновь не последовало, да и кто ожидал? — Я вам приснюсь и буду мучить в кошмарах, Атанасиус Васерваль! — встав со стула и опершись двумя руками о стол, плюёт ядом эти слова.

Лицо кривится в самой ярой злости, на кой может она быть способной. Возможно для старика такие угрозы покажутся детскими и несерьёзным, но все это время, проведенное здесь, для Вир по-прежнему как сон. В душе так погано, что хочется пожелать ему самому пройти через такой же кошмар.

— Я не вижу снов, Вирсавия Риис, — шепчет Атанасиус. «Не могу их видеть с тех пор, как продал душу.» — Эти слова остались непроизнесенными, и неуслышанными. Вир ушла, оставив дверь открытой. Знает, что лучшая месть не хлопать дверьми, а оставлять их открытыми, чтобы ему пришлось встать, чтобы закрыт самому.

***

Вирсавия останавливается, опираясь о стену и теперь не в силах больше сдержать слёз. Да и не пытается уж. Осев на пол, обнимает свои коленки, уткнувшись в них носом. Коридор весь осыпан мраком и раньше темнота пугала, но теперь всё изменилось. Изменилось осознанием, что монстры не прячутся в темноте, они сидят в кабинете под светом.

Приезжая в новый город, беспокоилась насчёт новых знакомств, появятся ли друзья, какими будут преподаватели, но проблемы оказались куда тупиковее.

Слёзы льются, не останавливаясь обжигая кожу и оставляя после себя мокрые дорожки. По телу пробегают липкие и противные мурашки.
Собираясь с последними силами продолжает свой путь. Направляется не в свою каморку, а остаётся в холле. Слёзы не прекращаются, хоть и Вир всячески пытается отгородить себя от своей же гипотезы насчёт всех обителей и причины, почему они все здесь и чем занимается Атанасиус Васерваль.

Открыв дверь, вглядывается в сумрак. Полная тишина и безлюдье, нет даже светящихся фонарей, только звёзды, что виднеются вдалеке на небе. Протянув руку, прикасается к стеклу, что тонкой гранью отделяет её от воли. Хоть и соленая жидкость застилает глаза размывая всё восприятие мира, они помогли выплеснуть негатив.

Какой раз уже вытерев слёзы и шмыгнув носом, выключает свет и проходит к окну. Садится на подоконник взобравшись на него ногами и принимается смотреть на звёзды. Они единственное, что напоминает о мире, что снаружи. Всегда на небе, наблюдают за людьми, так же, как и люди за ними. Сколько же знают они тайн, но молчат. Звёзды видели рождение жизни, возможно динозавров, как рождаются люди, играют в детстве, растут, становятся старше и наконец умирают. Они видели столько улыбок, столько драмы и столько ужаса.

— Еще один день... — шепчет Вир, проводя подушечками пальцев по стеклу окна, дотрагиваясь до таких далёких звёзд. — Нужно быть готовой к худшему, не забывая надеяться на положительный исход.

Вскоре небо омрачилось, и тучи закрыли звёзды собой. Погасили их. Начинается мелкий дождь и окончательно замёрзнув, Вира возвращается в свою комнатку не зажигая свечей. Укутавшись в тёплое одеяло, засыпает. Ловец снов же охраняет её спокойный сон, не позволяя более врываться кошмарам в сознание.

***

— Ты мог рррассказать, — вновь выражает свое недовольство Седрик, — карр!

— Я не могу, черныш, она не поверит, — Атанасиус всё-таки раскрывает письмо, увидев такие знакомые строчки, аккуратно прописанные буквы с завитушками.

— Это совсем не важно. Что важнее, ты прррактически абсолютно седой, а у меня перрья выпадают, видишь? — указывает на крыло, где уж совсем нет перьев и видна кожа. — А ты моё горе используешь в своих целях. Подобной наглости я не ожидал. Сделать ловец снов из перьев своего товарища, друга.

— Один день, еще всего один день.