Жюли

Тёплый ветер ранней осени окутывал землю, сухие листья уже начинали ложиться мягким покрывалом на серый асфальт и почву.
Лето прошло одним взмахом, одной перевёрнутой страницей потрепанного розового дневника Жюли, который был с ней уже долгие годы. Но она давно не писала туда ни о своих переживаниях, ни о случавшихся с ней событиях, ни о людях.

Эти месяцы прошли как во сне, она скиталась по ночным улицам и в глубине души желала, чтобы с ней случилось что-нибудь ужасное, что сотрёт её с лица земли. Эти мысли были неосознанны, но заполоняли всё помутившееся сознание.

Она больше не читала ни романы, ни излюбленную фантастику, а её чистый смех не звенел в стенах библиотеки. Жюли по-прежнему работала у Джорджины, но мысли её были далеко, настолько далеко, что она никогда не отвечала, да и не слышала вопросы старушки.
Джорджина, в свою очередь, не знала о том, что произошло, но догадывалась, что это связано с Диего. Она даже не решалась вызвать девочку на разговор, потому что была уверена, что не сможет теперь стать ближе.

Одним вечером, получив от старушки новенькие купюры и выйдя из библиотеки, Жюли опять погрузилась в свои мысли, бродя по людным улицам.
Только сейчас она заметила в руках философские учения, но даже не помнила, как они оказались с ней.
Жюли села на пыльный бордюр недалеко от дороги, разглядывая синие корешки нескольких томов. Оглядывая замысловатые заголовки, она слегка улыбалась, то и дело останавливая тоненький пальчик на отдельных выражениях.

«Если бы даже ты рассчитывал прожить три тысячи лет и еще тридцать тысяч, все же ты должен помнить, что никто не лишается другой жизни, кроме той, которую он изживает, и никто не изживает другой жизни, кроме той, которой лишается. Поэтому самая продолжительная жизнь ничем не отличается от самой краткой. Ведь настоящее для всех равно, а следовательно, равны и потери – и сводятся они всего-навсего к мгновенью. Никто не может лишиться ни минувшего, ни грядущего. Ибо кто мог бы отнять у меня то, чего я не имею?»

Буквы растягивались в её глазах, превращались в «нечто», тогда Жюли осознала, как много может сказать человеческое слово. Как много может донести одна фраза, перевернуть жизнь, открыть истину.
Она раскрыла старенький рюкзачок, в котором лежали некоторые необходимые ей вещи и старый дневник с глупыми мыслями.

                                 Запись от 13 мая, 1960 год.
-Mon cher ami, mon journal...
Опять начала учить французский вместе с Диего по книжным сборникам.
Этот самодовольный индюк считает, что просвещение - самое важное занятие в мире, а на моё предложение учить английский, что было бы гораздо более полезно, он заказывает глаза и ухмыляется.
-Но ты послушай, как звучат эти звуки, -amour, comme tu es stupide, il n'y a pas d'art dans les mots anglais.
Искусство!
Ещё бы, Диего, искусство!
                                      P.S. Я недавно застала этого гадкого мальчишку за словарем английских слов. Сказал, что это всё иллюзия.

Жюли в сотый раз перечитывала записи, сделанные на весенних каникулах, прошлой осенью и летом. Ей казалось, что девочка, написавшая эти строки - не она.
Как давно это было!
Давно?
Но прошло меньше года, а это осталось так далеко позади, на старой дороге, засыпанной листьями. Ничего больше не осталось от прежней меня! - думала Жюли, не замечая проходящих мимо прохожих и шума многолюдной улицы.

Для неё не существовало ни окружавшего мира, ни его обитателей, для неё был важен только её собственный душевный мир, в котором она жила много месяцев.

«Может, стоит уже очнуться, милая? - прозвенели слова Джорджины, сказанные несколько недель назад.

-Но ради чего?