Нечисть изумрудных вод

  Чёрная вихрастая голова приподнялась с подушки. Бажена сонно и недовольно встала с кровати, потирая вески обеими руками. Она дошла до другого края маленькой светлой комнаты и склонилась над корытом с водой. Умывшись, и протерев лицо подолом сарафана, почему-то не своего, Бажена вдруг почувствовала странный запах, наполнивший всё пространство вокруг, отчего девушка его сначала и вовсе не заметила.

  В комнате пахло чем-то смрадным. Беляны рядом не было, неуклюже сидел на Бажене сестринский сарафан. Девушка поднесла к носу чарку с остывшим сбитнем.

— Сон-трава, — зажала нос рукой и поспешно приоткрыла маленькое оконце, в надежде на то, что запах застоявшейся настойки скоро выветрится. Вместе с тем, саму чарку со зловонным месивом она прикрыла тяжёлой деревянной миской. — Ну сестрица, ну милая, я тебе покажу, как надо от души веселиться. Научила травы различать, на свою голову.

  Свежий утренний ветер ворвался в светлицу и Бажена, вдохнула его полной грудью.

  Когда девушка вышла за высокие бревенчатые ворота княжеского терема, за ставнями избушек уже блестело, окружённое сизыми облаками, солнце. Петухи заливались своими грубыми и крикливыми песнями, а на большой и широкой улице, где по пятницам и шестицам* проходили базарные дни, началось внезапно столпотворение.

— А я говорю, княжну нашу водяной похитил!

— Врёшь! — в центре внимания были две особы. Одна, что была поупитаннее и пофигуристее, со связкой бубликов и баранок на шее, кричала на вторую, узенькую женщину с длинным носом и кривоватыми губами. Та, что была, по видимому, торговкой сдобы, настаивала на том, что княжну Заряну забрали в болота, в моря, и никому не сыскать её боле. — Врёшь, окаянная! Врёшь, Марфа, и не краснеешь! — кричала длинноносая. — Всем известно, что никто её не забирал! Кому нужна она, а!? В тереме княжеском она сидит, да чаи распивает!! Эту-то ведьму и забирать!? Да водяной ей, как жабой подавится, как баранкой твоей, да и выплюнет, прости меня Прародительница!

— А ты мои баранки сюда не суй! Ещё и Прародительницу сюда приплела!! — взвизгнула Марфа. — Люди добрые!! Да что ж это творится?? Не верьте ни единому её слову! А княжну забрали! Забрали! Так и знайте! — Марфа стукнула себя баранкой по груди. — А ты врунья поганая, Варвара! Раз не была там, то и помалкивай! — Варвара плюнула на дорогу с недовольным видом. — Плюйся, плюйся! Как змеюка! А правды ты не исказишь! Не видела ничего!

— Это я-то не видала!? Да я получше тебя знаю, что там было!! Домой я тогда с реки шла и сама видела, как увозили девицу! В синем кокошнике ехала она в сторону чащи! Своими глазами видала как её в повозку княжескую кинули! Сам он её чудищу поганому отдал!! — толпа вокруг всполошилась. Бажена же услышала что-то о синем кокошнике и сердце у неё упало в пятки. Она протиснулась между людьми, чтобы слышать о чём ещё скажут эти две.

— Эка невидаль!! Родной отец, да чудищу?! Нет в тебе ни капли святости! Дух её злой похитил!

— Да только не отец он ей! Не отец! Боярин мне один о том поведал! Дочь его спит да восемнадцатый сон видит, а в лес отвезли сироту! Вон оно как!

— Да что ты мелишь!?

— Дура ты, Марфа! А со мной не спорь! Клятва то клятва,
— ухмыльнулась длинноносая крикунья, — а княжеские хитрости не каждому известны! — по площади прокатилась паника. Люди, услышав речь худощавой сплетницы, разом вздохнули, а после затихли, отягощённые дурными предчувствиями. Сама же женщина ухмылялась, глядя на соперницу по спору. Но длилось её счастье совсем недолго. Люди на площади стали о чём-то перешёптываться. Косые, а порой, обозлённые и испуганные взгляды липли не к торговке баранками, а к ней.

— Экая ты дура! — сказала приглушённо Марфа, схватившись за голову. — Беду на всех на нас накликала! Коли то хитрость, то что ж будет ежели нечисть узнает!?... Ой, ужас-то какой!! — взревела женщина. — Одно дитё на другое подменил! Да в своём ли ты уме!? Клятва та страшная, древняя!... Знала я, что любопытство до добра не доводит! В каждую щель нос свой суёшь, как борзая собака. Оторвут тебе его однажды, помяни моё слово.

  Марфа растолкала толпу и ушла к своему прилавку, а Варваре же после этого дня не давали проходу. Только лишь высовывался её нос дальше собственного крыльца, как в округе тот час раздавалось: "Любопытной Варваре на базаре нос оторвали!"

***

  Маленькая светловолосая девочка гуляла на цветистой поляне. Голубой сарафан её был заляпан грязными пятнами, ножки выпадали из лаптей, поверх светло-русых волос был надет венок из цветущих васильков. Вокруг простиралась часть города, огороженная с северной стороны рекой, а с юга — непроходимым лесом. Тишь. Только тонкий детский голосок разрезал её своим напевом.

  Поляна закончилась, песня оборвалась и перед взором внезапно выросли колючие хвойные кроны.

  Серые глаза широко раскрылись, когда на одну из ветвей вскочила белка, изучая ребёнка не по-звериному умным взглядом. В голове вдруг пронеслось: "Как тебя зовут, дитя?" Девочка весело посмотрела на рыжую гостью, соскочившую на землю, всё так же не сводя глаз с ребёнка. Девочка нахмурилась и достала из кармана орех, подавая его белке. В эту же секунду кто-то схватил рукав запачканого сарафана и потянул в сторону изб.

— Евгеша! Потопали домой, а? Мне мамка голову оторвёт. И так уже отхлестали.

  Ни ореха, ни белки рядом уже не было, а за рукав девочку тянул маленький голубоглазый мальчик с тёмными волосами. Мальчик звался Миром и был другом маленькой проказницы. Это ведь он любил пугать девочек рассказами про нечисть, и он же в день ярмарки с компанией других мальчишек подначил Евгешу украсть золотого сахарного петушка из лавки заморского купца, после чего Евгешу наказала её старшая сестра. Из дома ей выходить не дозволялось ещё целую неделю.

  Евгеша вообще всегда была активной девочкой и чаще общалась с мальчиками, нежели с девочками. Из-за этого она постоянно попадала во всякие передряги, и соответственно ругали её тоже часто. Многие считали её чудной и несмышлёной из-за её любви разговаривать с животными. Вот и сейчас девочка недовольно вздохнула, повернувшись к Миру.

— Ну вот. Белка убежала, — Мир только заливисто расхохотался, толкая Евгешу в сторону её избы.

  Избушка та была маленькая, но уютная и располагалась на самом краю Береста за небольшой речушкой Думной, напротив широкой цветистой поляны, после которой начинался лес. На небольшом стареньком крылечке Евгеша и Беляна могли сидеть часами, хихикая о чём-то своём сестринском. Вместе они встречали рассветы и закаты, любовались пасущимися козами и овцами, смеялись над маленькими неумелыми ягнятами и над козлятами-драчунами.

  Вечерами же, на этом маленьком ветхом крыльце сидели все трое сестёр, и можно было услышать, как маленькая Евгеша и Беляна смеются и пугаются, слушая древние легенды и сказания из уст своей старшей сестры. И не редко можно было услышать удивлённые восклики и вопросы маленьких слушателей: "А почему баба Яга то помогает путникам, то жарит их в печи? А водяной состоит из воды или он рыбка? А скатерть-самобранка обижается, если её еду не кушают?..."

— Бежим скорее! — взвыл Мир, когда Евгеша вновь задумчиво повернулась к лесу. — Ну всё, — мальчик поник. — Не успели, — на пороге избы, в саженях так пяти от детей, стояла Бажена. Вся потрёпанная, она испуганно глядя, вышла на крыльцо и застыла. Как вкопанная. — Я, пожалуй, домой побегу, — глаза Мира расширились от страха, и скосив с пути, он бегло потопал в сторону своего жилища. Впрочем, маленькую девочку друг сейчас совсем не интересовал. Сейчас, в отличии от него, ей точно будет не сладко.

— Где ты была? — у Евгеши внутри всё сжалось. Казалось бы, вышла воздухом подышать. Всего-то ничего.

— На поляне, — девочка юрко поднырнула под локоть сестры и поспешно села на скамью рядом с печкой. — Мир меня вытянул на улицу, а я сразу сказала, что мне домой надо... Я всего минуточку там простояла, а он: "Пойдём на белок посмотрим! Пойдём на белок посмо..."

— Беляна с тобой была? — Бажена смотрела в потолок. Младшая сестра обескураженно посмотрела туда же. Её немного смутило такое спокойное поведение Бажены.

— Нет. Она же в тереме у князя. С чего бы ей быть здесь? Ты, как я поняла, тоже там была. Но, — девочка с гордостью показала пальцем на стол. На накрытой белой скатерти в деревянной миске лежал сильно подгоревший, если не испепелённый, кусок теста. Евгеша его именовала "караваем", — смотри! Это я сама. Ты не думай, он вкусный... наверняка. Я всё ждала когда ты придёшь, — маленькая девочка с робостью посмотрела на сестру. — Бажена, ну ты что это? Не плачь! Прости, пожалуйста! Только не плачь! Я так больше не буду! — девочка растерянно подбежала к сестре. Бажена плакала очень редко и Евгеша растерялась, думая, что расстроила сестру своей вылазкой и сгоревшей кучкой теста. — Хочешь, я не буду больше караваи печь, а? Вообще стряпать не буду. И на улицу не выйду ещё месяц! — Евгеша помедлила ещё секунду в размышлении. — Ещё неделю!... Ну что с тобой?

  Бажена вытерла слёзы. Снизу на неё смотрели испуганные и растерянные детские глаза, полные отчаяния, полные решимости понять и принять всё, что угодно. Маленькие ручки сжимались в объятиях и Бажена тихо произнесла: "Пропала наша Белянка."

***

— Позабочусь о ней, не беспокойся. В ученицы к себе возьму, коли захочет. Целительницей станет. Это дело наживное. Девочка, видно, хорошая. Ступай. Всё с ней будет в порядке. Я её от всего уберегу.

— Спасибо тебе, Усуда! Век помнить буду! Только прошу, заботься о Евгеше. У неё хворь начинается от голубики. Не допускай, чтобы она её ела. Маленькая ещё совсем. Не углядишь, а потом...

— Не съест она голубику, не бойся. А теперь ступай, Черновласка. Ступай, пока дитё за дверью плакать не начало.

  Входная дверь со скрипом открылась и на порог маленькой ветхой избушки ступила высокая фигуристая женщина лет тридцати. Волосы её частично были заплетены в маленькие рыжие косы, остальные же, огромным незаплетённым потоком, струились с её покатистых плеч. Поверх тёмно-серой и грязной рубашки сидел коричневый сарафан, истёртый по подолу до дыр, с плеч её свисал тёплый шерстяной платок, а на ногах красовались сапоги разного цвета: левый — красный, а правый — серый.

  Под потолком висели пучки трав, на полочках шкафчиков теснились шкатулочки со снадобьями. Евгеша робко сидела за неказистым покосившимся столиком, смотря, как странная женщина, ставшая ей на время заменой, уходящей Бажены, подходит к ней всё ближе с каким-то мешком в руках.

— На, — Евгеше в руки прилетели вещи, собранные в цветной платок. — Это, как я полагаю, твои вещи. Спать будешь на печи со мной...

— С тобой?

— Я не закончила, — недовольно покосилась целительница. — Со мной на печи, на лавке или на полу. Это уж ты сама решай, что тебе больше нравится, — женщина наклонилась к земле и достала из под стола здорового рыжего кота. — Это твой соседушка. Глазосверком звать.

— Глазосверк? — кот вальяжно лежал на руках хозяйки и настороженно смотрел на Евгешу одним открытым глазом. Второй он открывать не собирался, выявляя всю вальяжность своего бытия. А имя его было вполне говорящим, так как в темноте его медовый глаз сверкал ярче любого факела. — И правда, — улыбнулась девочка. — Глазосверк.

— Гроза всех мышей и им подобных.

  Глазосверк спрыгнул с рук хозяйки и улёгся на лавке, свернувшись в клубок.

  Евгеша села рядом, разочарованно вздохнув, когда кот перелёг от неё подальше, освещённый закатным светом.

  Ночь уже давно наступила, и маленькое оконце пускало в избу дорожку серебряного света луны. Лес на горизонте вздымался над полянами, и верхушки ёлок, словно острые зубы в раскрытой волчьей пасти, откусывали часть круглобокой ночной гостьи, освещавшей неровным сетом, помрачневшую землю. Где-то там в чащах и правда бродили волки... или что ещё похуже.

  Евгеша ворочалась на лавке. Всё смотрела и смотрела на тёмные ветви. Там, среди угрюмых и молчаливых деревьев затерялись все те, кто был ей, по настоящему, дорог. А она была здесь. Слушала храп Усуды, доносящийся с тёплой печи, и иногда посматривала на Глазосверка, спящего на соседней лавке, кверху золотым пушистым пузиком.

***

  Отдав Евгешу на попечительство знахарке, Бажена, в какой-то степени, вздохнула с облегчением. Евгеша была самой маленькой и самой хрупкой в их семье. И как бы младшая сестра не проказничала, как бы не кичилась храбростью и смышлёностью, в глазах Бажены она всё равно оставалась несмышлёной малюткой. Усуду же Бажена знала давно и не боялась отдавать ей ребёнка. Когда-то, когда родители девочек исчезли из их жизни навсегда, Усуда поставила девочку на ноги, обучила знахарству, помогла пережить потерю и стать опорой для Беляны и Евгеши.

  Бажена отправилась в свою опустевшую избушку. Солнце начинало спускаться. Яркий и тёплый свет струился скатертью по поляне и избам за ней. Свет наливался румянцем и ярким блеском в Думне — в небольшой, но такой задорной и милой реке. Всё вокруг было тёплым и родным. От каждого брёвнышка в избах веяло жаром домашнего очага, и чем теплее окрашивался мир, тем темнее и холоднее становился угрюмый лес.

  В Бажене таилась злость. Злость на свою беспомощность перед обстоятельствами, злость на то, что она не смогла уберечь сестру от сумасбродства княжеской четы. Её раздражало буквально всё, что попадалось ей на глаза. Всё вышло из под контроля.

  Побыстрее переодевшись, заплетя длинные чёрные волосы в толстую косу, с выбивающимися у лица, мелкими косичками, Бажена завязала на поясе калиту**, наполнила её едой, и не медля ни минуты, ушла в лес, в том направлении, куда указала ей длинноносая Варвара — единственный человек, возможно видевший исчезновение Беляны.

  Вот уже несколько часов она продиралась сквозь лес. Острые ветки постоянно норовили порвать подол платья, деревья клонились над ней как зачарованные, под ноги попадались корявые древесные корни.

  Извилистая еле заметная тропка уводила девушку всё дальше в глубь леса. Крупные ели застилали постепенно всё пространство вокруг, включая и небо. И чем дольше шла Бажена, тем больше солнечного света проглатывали кроны тёмно-зелёных хвойных великанов. Смеркалось, и Бажена, нервно озираясь, продвигалась всё дальше на юго-восток, в надежде поскорее найти Беляну, наверняка бродившую здесь.

  Стало жарче и в воздухе запахло чем-то смрадным.

  Смородина***! Извилистая река тянулась огненной змеёй, извергая из себя множество искр, будто тысячи кузнецов точили у её обрывистых берегов мечи. Лавовые потоки неприятно чавкали и булькали, испуская неприятно пахнущие пары. А за рекой виднелась чёрная чаща. Ели непрерывной цепью обрамляли другой берег. На одной из верхушек примостился большой ворон и косо посмотрел на Бажену.

  Кровь бурлила в девичьих жилах так же как и Смородина. "Где мост?" — девушка отчаянно смотрела на бурлящий поток и на другой берег. На неё прилетели посмотреть ещё четверо воронов. Все впятером они взирали сверху вниз, пронзительно каркая.

— Чего же вы каркаете без толку? — вороны тут же перестали, внимательно прислушиваясь к странной бескрылой гостье. — Помогли бы лучше, чем каркать без толку.

  Один из воронов перелетел на противоположный берег, взирая на девушку с неким, не свойственным птицам, подозрением. Бажена смотрела в чёрные птичьи глаза с удивлением наблюдая в них разум. "А ведь думает же о чём-то!" — пронеслось у неё в голове. Чуть позже она открыла калиту на поясе и достала оттуда немного зерна.

— Я хотела посеять их дома, — зачем-то призналась девица ворону с лёгкой ностальгичной улыбкой. Ворон сначала отскочил чуть в сторону, однако вскоре подошёл обратно, наклонив чёрную вихрастую макушку на бок, — но, сестра мне важнее, да и ты кажешься мне умной птицей.

  Ворон быстро склевал семечки, благодарно щёлкая клювом. Он ещё раз посмотрел на Бажену и подошёл ближе к берегу реки. Что-то каркнув своим сородичам, он шагнул в пропасть... но не упал. Бажена, не веря своим глазам, подбежала ближе. Ворон ступал над обрывом и там, где его маленькие лапки касались невидимой твёрдой глади, в стороны расползались яркосветящиеся синие следы. Так чёрная птица дошла до берега и довольно каркнула. Другие вороны, коих тут собралось за это время больше пятидесяти, радостно вторили своему крылатому герою.

  Страшно было даже подумать о такой переправе. Она ступила в бездну, а река внизу бурлила, норовила дотянуться до лаптей и ног в них, но Бажена шла. Шла, держав в мыслях только самое хорошее и тёплое, хотя тепла и так хватало. Вниз смотреть было не в моготу. Она смотрела только на ворона. С каждым шагом он был всё ближе, и это вселяло в девушку уверенность. Голубой свет под ногами расплывался, образуя вокруг изображение скрытого моста. Бажена неуверенно коснулась светящегося прозрачного бортика. По телу прошёлся приятный холод, а река постепенно подошла к концу.

  Она смогла! Смогла! Под ногами была земля. Повернувшись, девушка увидела всю ту же грозную реку. Сияющие очертания моста исчезли, как если бы кто-то его сдувал.

  "Назад пути нет", — подумала девица.

— Назад пути нет! — вторил её мыслям какой-то скрипучий голос.

— Назад пути нет! — повторили фразу другие голоса.

  Бажена резко повернулась к лесу, с настороженностью глядя вокруг. Никого рядом не было, только лишь гигантская стая воронов улетала, скрываясь за колючими верхушками.

— Чур меня! — вымолвила Бажена, поправляя калиту. — Меня таким не запугать.

  Долго ли, коротко ли двигалась девушка всё дальше, да только наступило в лесу утро. Вся изнеможденная, вышла она к некой тропке. Вокруг всё ещё возвышались ели, вдали слышались песни птиц и топот копыт.

  Бажена резко обернулась и успела пригнуться к земле, как раз тогда, когда над ней пролетело, в прыжке, какое-то животное. Отчаянно хрюкая, дикий бурый кабан, уносился прочь. Бажена встала на ноги, отряхиваясь, но в воздухе что-то засвистело и через мгновение Бажена вновь лежала на твёрдой каменистой земле, пронзённая стрелой. В глазах у девушки помутнело, но всё же, она пыталась подняться и вырвать из своей руки серебряное остриё. Невдалеке снова раздался стук копыт...

___

~ Эта глава посвящается моему милому рыжему котику Бонапарту с которого я писала образ Глазосверка. Боня, я начала писать эту главу, когда гладила тебя за ушком и не понимала, какое это счастье, а дописываю её уже тогда, когда вижу тебя среди облаков. Мы будем всегда по тебе скучать, наше маленькое пушистое солнышко. ~

___

Шестица* — шестой день недели в славянском календаре.

Калита** — старинное русское название денежной сумки, мешка, кошеля.

Река Смородина*** — река в восточнославянских волшебных сказках, былинах и заговорах. Отделяет мир живых от мира мёртвых. (Перейти через неё можно было только по Калинову мосту.)