Contra Mundum || Против Всех

Сломано всё. 

Разрушено всё.

(с)Сплин-Сломано всё

— Адам уезжает! — Кариша застыла посреди кухни, тяжело дыша и ища поддержку в чьём-нибудь взгляде.

— Как уезжает?

— Куда уезжает?

Все встрепенулись. Кухню поглотило тягостное молчание и в сердце каждого поселилось изъедающее чувство ожидания.

— Не знаю... Я его только что на вокзале видела!

— Он там ночует иногда, — пробормотала Ида.

— Да нет же, он в поезд садился! С рюкзаком, доверху набитым. Он уезжает!

— Не может Адам уехать, не попрощавшись, — покачала головой Элла Марковна.

— Хоть зашёл бы, объяснился... — Юра тревожно переглянулся с Идой.

— Стойте-стойте! Замолчите все! А поезд-то какой? Куда едет? — Кирилл Петрович, до этого почему-то молчавший, внимательно взглянул на Каришу.

— Ой... А я и не посмотрела, — пробормотала Кариша и ей самой стало страшно от своей рассеянности.

— Эка дура ты, Кариша! — Воскликнул Кирилл Петрович. — А ещё и журналистка!..

— Я заволновалась и даже не сориентировалась! Я к Адаму побежала, а он уже в вагон зашёл. Говорю проводнице «Можно? Я провожающая», а она мол, нет, поезд уже отбывает.

— Всё равно дура! — Махнул на неё рукой Кирилл Петрович. Он выглядел раздосадованным и хмурил кустистые брови.

— Да почему сразу дура? — Вспылила Кариша. — Мне и обидно может быть вообще-то!

— Да ладно вам! — Прервала их Элла Марковна. — Почему он уехал-то? Кто что думает?

— Сестрица его довела, та ещё стерва! — Сказал Кирилл Петрович.

— Точно, я б от такой тоже сбежал, — согласился Юра.

— Почему только он нам ничего не сказал? — Тихо произнесла Ида и нахмурилась. Юра обеспокоено взглянул на неё и заметил тонкую морщинку между её бровями. Он хотел её обнять, но Ида отмахнулась. Она продолжала хмуриться и облокотилась о кухонный стол.

Кариша замерла на пороге кухни и почти физически чувствовала, как всё выходит из-под контроля. Всё вокруг, всё, что ей было дорого, всё, что заставляло её сердце радостно биться, а губы растягиваться в улыбке, менялось. И менялось далеко не в лучшую сторону.

События закружились в Каришиной голове и она, не сдерживая слёз, вылетела из Дома, хлопнув жалобно скрипнувшую дверь. На крыльце она столкнулась с Германом. Тот немного покраснел, увидев её. В его голове всё ещё был свеж вчерашний ночной поход на площадь, когда они с Каришей стояли у фонтана, глупо молчали и иногда бросали друг на друга неловкие взгляды. А потом Кариша резко потянулась к Герману и поцеловала. Тогда он думал, что почувствовал все самые безумные чувства, которые способен испытать человек за промежуток длиной в пару секунд.

И сейчас Карише нужна была поддержка, как никогда раньше.

Она отняла заплаканное лицо от его куртки и сказала:

— Адам уехал.

— Куда?

— Не знаю.

— А зачем?

— Не знаю. Он бросил нас всех, представляешь? Сел на поезд прямо перед моим носом и исчез. Он был мне братом, другом, а стал всего лишь... воспоминанием.

— Адам совсем ничего не сказал?

Кариша покачала головой и её лицо приобрело очень взрослое и несвойственное ей выражение.

— Он и Дом бросил...

— Да нет, Дом он не бросал. — Кариша и Герман не заметили, как на пороге появилась Ида.

— Как не бросал? — Карише снова захотелось плакать. — Если бы не Дом, мы бы с вами никогда не узнали друг друга. Так и ходили по этой идиотской земле никому ненужными!

— Дом нас собрал, — с еле уловимым сарказмом произнесла Ида. — Обогрел, приютил, познакомил. Сделал такими важными и такими особенными. Заставил нас поверить в то, что мы едины и имеем право на счастье. Но мы не имеем. — Резко сказала Ида.

Каждое следующее Идино слово молотом ударяло по Карише и та чувствовала почти физическую боль от речей женщины.

— Разве мы перестали быть потерянными? — С истерическими нотками в голосе спросила Ида. — Вот ты, Кариша, перестала? А ты, Герман? И я нет. Мы всё так же скитаемся по миру, так же бесконечно надеемся на лучшее, подспудно понимая, что нам до этого лучшего, как до Луны пешком!..

— Но... мы друг у друга есть... — Прошептала Кариша.

— Мы все обрели друг друга по нужде. Нас объединяет одно огромное, всеобъемлющее одиночество, от которого не спрятаться и не скрыться. Мы все понимаем, что не можем быть вместе. Разве я могу быть с Юрой? А ты, Кариша, разве можешь быть с Германом? А могла бы ты искренне и преданно дружить с Адамом? Нет, потому что мы разрушим друг друга. Обязательно разрушим. Не дано нам узнать счастья. Умрём, а никто и не вспомнит!

Кариша почти не слышала Идиных слов. Она еле держалась на ногах, пытаясь объяснить хотя бы самой себе, что происходит. Ей казалось, что она теряет доверие ко всем. Ко всем и каждому, кто занимал хоть какое-то место в её измученном сердце.

Она побежала по длинной извилистой дорожке, ведущей прочь от Дома. Небоскрёбы, а вместе с ними и бараки, автострады и просёлочные тропы, автомобили, велосипедисты, деревья, облака — всё неслось мимо Карины быстрым и страшным фильмом. Всё превращалось в далёкие воспоминания, такие давние, о которых даже не можешь сказать точно, были ли они вообще. Всё терялось в густом тумане мыслей, в голове звучал замогильный голос Иды, как будто бы выносящий Карише смертный приговор.

***

Поезд мчался, поскрипывая колёсами, и уносил Адама прочь. Адам стремился оставить всё, что держало его в этом городе. Всё, что держало его в Доме. И сам Дом тоже. Забыть! Забыть и никогда больше не вспомнить. Начать с чистого листа, вычеркнуть эти года из головы, как будто ему вдруг отбило память. Если бы существовал какой-нибудь чудесный эликсир или вакцина, которые могли бы стирать определённый промежуток времени, Адам отдал бы что угодно за это.

В грязном стекле поезда он видел своё призрачное, полупрозрачное отражение.

Он исчезал.

Исчезал из жизней тех, кто научился терпеть его, ценить и, возможно, даже любить. Он исчезал из собственной жизни. Если человек и в силах противостоять судьбе, то Адам не противостоял, а ломал её. Сначала напополам, а потом дробил на мелкие кусочки.

Он чувствовал страх и ненавидел это чувство. Адам не мог противостоять ему, не мог сдерживать бешено бьющееся сердце, странный ком в горле. И от этого ему становилось ещё страшнее. Каждый день он чувствовал, как Дом поглощал его и всех остальных тоже. Он хотел поговорить, рассказать кому-нибудь, но не привык делиться проблемами и молчал. Приходил в Дом и боялся. Боялся слово сказать — вдруг Дом рассердится.

Но Дом хранил молчание и готовил бурю.

И сейчас Адам уезжал прочь от этой бури. Бежал. Бежал и чувствовал себя непомерно жалким.

Больше всего ему было страшно за Каришу. Она слишком наивная и слишком чувствительная. Дом поглотит её первой. Адам знал это, как и то, что никогда и ни за что не забудет Дом. Что призраки его резных ставней и скрипучей калитки будут видеться ему всегда и навещать всюду. Дом никогда не простит ему предательства.

Хотя... было ли это предательством?