Contra Mundum || Против Всех

Женщина в сером платье, чайка, травница.

У Дома разбит круглый сад, дурманящие травы которого всегда остаются в цвету и благоухании. Это заслуга Иды, ступающей за ограду Дома каждый день и приносящей саду гостинцы: разные удобрения, новые семена и черенки. Ида убирает каштановые с редкой проседью волосы в шишку, натягивает перчатки, вооружается лейкой, граблями и лопаткой. Растения к её рукам так и тянутся, нежатся от её прикосновений, а бутоны цветов распускаются на глазах.

Ида высокая, статная, стройная, чуточку строгая, внимательная. Уголки её рта и глаз, высокий лоб покрыты мелкими, тонкими морщинками, как будто бы линии жизни по ошибке расположились не на ладонях, а на лице. После работы в саду она любит сидеть на ступеньках крыльца Дома и задумчиво смотреть на закат. Тогда её глаза, серьёзные синие глаза, насыщаются чуть мутным светом вечернего солнца.

Она совершенно точно могла бы стать актрисой, играть драматические роли в наполненных философией жизни фильмах или произносить монологи на сценах самых знаменитых театров, давать интервью, которые ни один корреспондент не смог бы прервать, потому что голос её скользит и шелестит, как далёкий морской прибой, шум которого появляется, если поднести к уху большую ракушку. Ещё она могла бы стать моделью. Позировала бы для обложек журналов, где ни один фотограф, редактор или читатель не смог бы оторваться от её глаз, мудрого, спокойного взгляда. Но ни той, ни другой Ида не стала, потому что с самого детства знала, кем хочется быть.

Конечно, глядя на пятилетнюю Иду, люди посмеивались, слыша её твёрдые заявления о том, что когда она вырастет, непременно станет художницей, ведь в детстве, знаете ли, все хотят быть художниками, актёрами, ветеринарами или космонавтами. Но когда Иде минуло за десять, девочка всё же ни на день не отступалась от своих слов.

- Я буду художницей. - Фразу эту она произносила так часто, что в школе над ней даже посмеивались.

- О, гляньте, художница идёт!

- Ида, а Ида! Кем ты будешь?

- Кем-кем? Моляром?

- Нет. - Всегда спокойно отвечала девочка. - Я буду художницей.

И рисовала она всегда и везде: за школьной партой, на шумных переменах, в дедушкиной машине, в гудящем вагоне метро, на скамейке парка, ночью под одеялом при тусклом свете фонарика, в очереди к врачу в поликлинике. И рисовала она всем и на всём: маслом на холсте, пастелью на бумаге, красками на стенах, мелом на асфальте, карандашами на страницах книг и ручкой на полях тетрадей.

Когда она рисовала, то могла быть собой. Ей не приходилось переживать из-за мыслей других людей, из-за того, что они могут сказать или подумать, не приходилось подбирать красивые слова, чтобы случайно не задеть кого-нибудь, не приходилось выслушивать совершенно глупые и неинтересные вещи. Молчаливая бумага и мудрые холсты навсегда сохраняли её упоение эмоциями, были пристанищем чувств, тихими памятниками воспоминаний. Они никогда не осуждали и не противились, даже когда Ида тысячи раз стирала нарисованное, закрашивала, зачёркивала и в конце концов рвала рисунок, с внезапной злобой глядя на свои измазанные красками руки.

Родители Иды относились к увлечению дочери спокойно. Они всегда знали, что подарить ей на день рождения или новый год и были точно уверены, что девочка рисует лебедей, сидя на илистом берегу озера, а не шляется в подворотнях с весьма сомнительной компанией. Но пришло то важное время, когда родители осторожно, боясь ненароком испугать или запутать ребёнка, заводят разговор о поступлении. О дальнейшей судьбе. О планах.

- Ида... Поговорить надо. - Очень мягко, полушёпотом сказала мама за ужином.

- Тебе уже шестнадцать, а через год школу закончишь. - Продолжил папа. - Куда поступать-то будешь?

- В художественную академию. - Не раздумывая, ответила Ида.

Она сидела ровно, и в её движениях, в её взгляде не было заметно ни единого колебания. Лишь твёрдая решимость.

Родители переглянулись. Взгляд мамы кричал «А я что тебе говорила?!», папин же выражал полное недоумение.

- Ты всё-таки подумай. - Посоветовал папа.

- Непременно подумай. - Добавила мама.

- Знаешь, это дело такое - сегодня художник, завтра физик-ядерщик. - Папа пытался всё обратить в шутку, но у него плохо получилось. - Тебе же с этим жизнь связывать.

- И свяжу. - Кивнула Ида. - Что ж в этом странного?

- Понимаешь, дочка, деньги в жизни нужны. А кисти и холст - это всё так, романтика. - Ответила мама.

- Так картины же можно продавать. На всё найдётся свой покупатель!

Родители в унисон вздохнули.

- Это, конечно, твоя жизнь и дело твоё, но ты всё-таки подумай. - Сказала мама. - Подумай.

Ида медленно вышла из-за стола и побрела в свою комнату. «Подумай»... А что думать-то, если это мечта? Если это смысл жизни и самая твёрдая уверенность!

На широкой полке в Идиной комнате стопками лежали листы. Большие и поменьше, огромные и совсем маленькие кусочки, вырванные из тетради или книги. На каждом из них была частичка души Иды. Здесь ей шесть, там двенадцать, а тут уже целых семнадцать.

Да, целых семнадцать.

Аттестат, выпускной, заветный день поступления. Ида торопится на вступительный экзамен, хочет прийти первой. Мимо пролетает всё - толпы, магазины, кафешки, столбы, и это всё кажется таким неважным, таким маленьким.

Экзамен пронёсся одним сном - красочным и удивительным. В каждый мазок Ида вкладывала душу, безоговорочно веря, что комиссия это прочувствует, оценит, поймёт. Она то вскакивала, то садилась, отходила дальше, приближалась настолько, что чуть не касалась носом холста. Закончила раньше всех. Радостно выдохнула, не могла сдерживать улыбку. Все дни, эти томительные и невероятно бесконечные дни ожидания, Ида фантазировала. Рисовала сюжеты будущих учебных дней, уютные кабинеты, натурщиков, обрубовку и даже попробовала представить себя в роли выпускницы.

А потом пришли результаты. Результаты с именами поступивших. Поступивших, в числе которых не было имени Иды Вагнер.

***

Классы высшей школы экономики были душны, тесны и бесконечно скучны. Всё в них было идеализировано, чётко, предельно ясно. В таких местах боишься не то чтобы в грязной обуви появиться, а даже случайно оставить после себя какую-нибудь пылинку. И вся эта кристальная, безупречная чистота напрягала Иду. Ей становилось противно уже тогда, когда она приближалась к университету, а иногда и раньше, ещё в автобусе.

После изнурительной учёбы Ида часто гуляла. Медленно ходила по городу, рассматривала идущих навстречу людей и здания. И всё вокруг менялось: строили новые дома, старые наоборот сносили, некоторые реставрировали, сажали деревья, стригли газоны. Менялось всё, но не она и не её жизнь. Всё шло своим размеренным и скучным чередом, пролетали года, а она так и сидела в стенах высшей школы экономики, не понимая, что она вообще здесь забыла.

Недавно Ида наткнулась на почти полностью использованный тюбик масляной краски, валявшийся на дне ящика с учебниками и тетрадями. Взяла его в руки, повертела, закрыла глаза. Началось кино. Кино про самую целеустремлённую девочку на свете - Иду Вагнер. Краски, холсты, карандаши, бумага, мелки, чернила, мел, ручки. Долгожданный экзамен, море эмоций, результаты. Потом пустота. А затем резкий кадр - высокий костёр далеко за городом, тысяча рисунков и столько же художественных материалов. И всё горит. Горят и Идины воспоминания, огонь уносит всё и сразу, не прощая ошибок и не давай возможности вернуться. Конец. Спасибо за просмотр. Ида открыла глаза. Лицо всё так же безэмоционально - ни один мускул не дрогнет, только щёки в слезах.

Ей было семнадцать, и с тех самых пор, с этих самых злополучных семнадцати - никаких красок, никаких холстов, ни единой эмоции.

А дальше - сад, так внезапно появившийся в её жизни, потому что на каждой приторной лекции в западном крыле она смотрела в окно. Иду привлекло дерево, приветливо машущее тонкими длинными веточками, как будто бы желающее отвлечь её от невесёлых мыслей. И с каждый днём лекция становилась не такой приторной, и с каждым днём на дереве появлялись новые листья, опадали старые, крепли ветки и менялся узор на обветренной коре. Потом дерево срубили - при сильном ветре оно стучало в окна. Иде казалось, что дереву страшно, когда ветер тревожит его покой, поэтому оно искало защиты. Так и не нашло.

***

Идин босс был человеком молчаливым и угрюмым. Низким, половатым, с редкими волосами и огромными кругами под водянистыми глазками. Он пил кофе огромными чашками и постоянно жевал мятную жвачку. Ходил в ужасном сером костюме, который на солнце отвратительно блестел, и носил стоптанные светло-коричневые туфли. В его кабинете всегда было душно и темно, потому что он почти никогда не открывал жалюзи. Его секретарь был таким же молчуном, только худым и высоким. За весь день они перебрасывались лишь словом-другим, и то по работе, а в остальное время каждый думал о своём.

А за пределами душного кабинета творилось неизвестно что. Андрей Викторович явно не умел быть хорошим боссом, потому что его работники не сдавали вовремя отчёты, являлись на работу пьяными (или вообще не являлись), откровенно плевали на дресс-код и только и делали, что флиртовали друг с другом.

Но Иде было всё равно. Она быстро выполняла дневной объём работы, сдавала отчёт и уходила домой, в то время как коллеги шли в паб, боулинг или на хоккейный матч. Ей не нужны были друзья среди них. Да они ей и вообще не нужны были. Всё, чего ей не хватало, всё, что хотелось был небольшой участок в каком-нибудь забытом месте, чтобы разбить там сад. Чтобы сидеть на закате и думать, вспоминать, смотреть на тянущиеся к небу зелёные ростки, и чтобы глаза горели, потому что в них отражается солнце.

Это и было причиной, почему однажды её нашёл Дом. Почему однажды её жизнь изменилась. Почему однажды изменилась она.