Глава I (часть 3)
За окном только начало светать. На циферблате старых часов, на которых красовалась уродливая однокрылая сова, длинная стрелка уже давно дошла до шести, а короткая находилась между двум и трем. Что бы ни показывали часы, казалось, время остановилось.
Олимпия вошла на кухню, в надежде не застать кого-то еще из обитателей дома, но ее надежды не оправдались. За столом, в своей обычной позе, сидела миссис Дэй и смотрела пустым взглядом куда-то вдаль.
— Мама? — произнесла Олимпия, как можно громче, но у нее во рту все пересохло, и говорить было нелегко.
Миссис Дэй, наверное, услышала, но не обратила на дочь никакого внимания. Взгляд девочки вдруг упал на разбитую баночку с желтыми лекарствами, рассыпанными по полу, которые ее мать принимала последние несколько дней.
— Все в порядке? — спросила Олимпия, но ее вопрос снова ушел куда-то в бездну.
От досады, Олимпия лишь отвела взгляд с матери на пол.
— Почему банка разбита? — видимо, девочка решила снова попытать удачу, но, как и предыдущие два раза, ответа на ее вопрос она не получила. Корнелия, будто немая статуя, смотрела куда-то вдаль.
— Мама, ты меня слышишь?— настойчиво спросила Олимпия.
Женщина бросила печальный взгляд в сторону дочери, а затем снова приняла ту позу, в которой, видимо, беспрерывно просидела несколько часов.
— Я хотела принять лекарства, но рука вздрогнула и банка упала.
Олимпия посмотрела на ее руку. На правой ладони миссис Дэй, которую она тщетно пыталась скрыть, было пятно от засохшей алой крови. Пятно было таким же алым, как и кровь, которая текла у Корнелии на следующий день после смерти мужа, когда она решила приготовить ужин, но казалось, забыла как управляться с ножом и порезалась. Но боль она не почувствовала. В тот день женщина спокойно обернула руку бинтом и продолжила то, что делала. Наличие алой крови на руке женщины доказывало, что по ее венам текла жидкость не такого же цвета, как ее лицо и все тело в целом.
Миссис Дэй неожиданно приподняла голову и попыталась выпрямиться. У нее это не получилось, ибо сутулилась она довольно долго. Она посмотрела на дочку. Сначала остановила взгляд на ее лице, затем провела глазами по ее рукам. Олимпия решила подойти к матери и сесть рядом. Девочка, как ни в чем не бывало, начала промывать рану матери.
— Знаешь, Олимпия, — начала миссис Дэй, — я не знаю, чем я тебя заслужила, но я благодарна тебе. Говорят, матери должны быть опорами для своих дочерей, у нас же наоборот, — слегка усмехнулась женщина, чувствовалось, что она карала себя за это. — Сколько бы я ни старалась ты стараешься больше.
Олимпия вздрогнула. Не то, чтобы девочка совсем не ожидала услышать каких-либо теплых слов от матери, но на такое откровение она явно не рассчитывала и не была готова. Она решила поднять глаза. Ее мама смотрела на впереди-стоящую фотографию, и слегка улыбалась. В тот момент на кухню вошел младший из Дэев, Элиот.
Элиот, которому было всего всего семь лет после смерти их отца начал расти не по дням. Расти не в физическом смысле, а в моральном. В последний год он совершенно перестал быть ребенком. Перестал быть доверчивым малым, с по-детски глупыми мыслями и радостной искрой в глазах. Он повзрослел. Сильно повзрослел. Мысли детей его возраста заняты лишь играми. Лишь поисками разных способов манипулирования родителями в личных целях. Элиот же с самого раннего детства не был таким, а после смерти мистера Дэя, и подавно. Младший Дэй стал духовно старше ни на один год, в то время, как его тело совсем не изменилось. Прежний небольшой рост. Прежние недлинные ручки и ножки. Прежнее маленькое лицо и курносый носик. А его разум просто перевернулся на сто восемьдесят градусов, поменяв все его мысли, абсолютно все его взгляды на жизнь, его мировоззрение. Не было больше того маленького наивного мальчика. Не было больше ноток веселья и озорства в его голосе. Не было больше прежнего Элиота. Ребенка Элиота.
— Элиот? — среагировала миссис Дэй. — Что ты здесь делаешь в такую рань? Иди спать, сынок.
— Нет, мама. Я все равно еще в четыре утра проснулся.
— Ну и что же ты делал, Эл, с четырех утра, позволь спросить? — сестра мальчика подошла к нему и поцеловала его небольшие, но твердые руки.
— Ничего. Свесил ноги с кровати и сидел, — решительно произнес мальчик, слегка улыбнувшись.
Если бы Олимпию или любого другого члена ее семьи спросили, что осталось в Элиоте неизменным, ответ был бы один — его улыбка. Его теплая, искренняя улыбка, которая грела душу любого человека, смотрящую на нее, ободряла лучше всяких мотивирующих слов. Его улыбка вселяла ту надежду, которую были лишены те, кто удостаивались чести лицезреть это восьмое чудо света.
— Тебе надо много спать, малыш. Детям в твоем возрасте нужно много сна, — не было видно как миссис Дэй отрывала верхнюю губу от нижней, но как-то говорить она могла.
Зелено-карие глаза посмотрели на женщину самым живым взглядом, которым могли обладать лишь самые человечные люди. Женщина быстро отвернула голову от сына, не желая расплакаться у него на виду. Она знала, что ей уже оставалось всего каких-то пару недель, чтобы вдоволь насмотреться на эти зеленые глаза, на этот греющий душу взгляд, и это убивало женщину гораздо сильнее, чем болезнь. Посмотрев на своего брата, Олимпия вспомнила предыдущий день, когда Элиот стоял на пороге дома в своих старых рванных джинсах. Засохшая грязь на его руках и лице, была доказательством того, что мальчик собирал дрова с раннего утра. Он выглядел бедным ребенком, у которого не было нормального, полноценного детства. Из уст которого уже нельзя было услышать радостный звонкий смех. Его глаза были очень серьезными. Эта серьезность даже пугала, и была вовсе не к его детскому личику. В горле его сестры застрял комок. Она конечно не позволила брату продавать дрова и сама продала их, но даже мысль о том, что семилетнему мальчику пришлось вот так работать не могла уместиться в ее голове.
— Элиот, пошли со мной наверх. У нас есть еще время подремать. Не будем мешать маме, — после воспоминаний, которые на нее нахлынули, Олимпия заговорила.
— А что она делает? — без особого интереса спросил Элиот, он лишь хотел узнать причину почему ему нельзя оставаться на кухне. — Что ты делаешь, мама?
— Я? Я... — миссис Дэй пыталась придумать что-то правдоподобное, но на кухню уже вошел ее брат.
— Доброе утро всем. По какому поводу собрание? И так рано? — Джеррард присел на стул и неспешно начал намазывать арахисовое масло на свой кусок хлеба.
— Доброе утро. Нет никакого собрания. Просто мы все рано проснулись, — ответила Олимпия.
— Дядя, ты обещал меня взять с собой на скачки. У меня есть некоторые сбережения и я... — начал Элиот, но был перебит своей сестрой.
— Скачки? Дядя, ты пообещал Элу взять его с собой на скачки, чтобы этот маленький мальчик сделал ставку?! Чтобы он просто, впустую, потратил свои деньги, которые так усердно копил?! Господи, дядя, слова ставки и ребенок нельзя и представить рядом!
Настроение Олимпии резко изменилось. Злость пришла на смену всем эмоциям, которые она испытывала ранее.
— Мама, скажи же что-нибудь! — обратилась Олимпия к матери, но та, похоже, совсем не была заинтересована в их разговоре.
— Я сам могу выбирать как тратить свои сбережения! И я уверен в лошади, на которую ставлю.
— Сам можешь выбирать?! Эл, да пожалуйста, сам выбирай цвет носков, но это... это ставка, Эл! — не унималась девочка.
— Спасибо, я знаю, что такое ставка.
— Но эти деньги ты копил так долго...
— Вот именно, я копил. И я буду решать, что мне с ними делать!
— Ну знаешь, если тебе не нужны деньги, лучше отдай их тем бездомным, напротив нашего дома. Им они куда нужнее, чем бесчестным богачам, к которым, собственно, и идут эти деньги!
— Ты так говоришь, сестра, будто я хочу выбросить деньги на свалку!
— А разве сделать ставку и это — не одно и то же? Тогда завтра же начни тратить их на лотереи. Шанс один на миллион, но ты ведь у нас очень умный и уверенный!
Олимпия понимала, что так заводиться из-за денег брата не стоит, но ей было больно думать, что все те часы, которые ее младший брат провел в грязи, зарабатывая их, просто уйдут в никуда. Тем более, это была первая ставка мальчика, он не был каким-то профессионалом в этом деле.
— Дядя! — окликнула Джеррарда Олимпия.
— Не заводись так, Олимпия. Элиот лучше нас знает, как он заработал эти деньги, и как он их потратит, тоже полностью его выбор. И мы не должны его ругать и отговаривать, даже если нам кажется, что он не прав. Пусть мальчик один раз ошибется, чем сто раз пожалеет, что не сделал этого.
— Конечно, лучше ведь жалеть, что потратил все деньги, чем, что сберег их... — бросила Олимпия, но не желая более продолжать спор, добавила, — хорошо, братец, поступай, как знаешь, — беззаботно пожала плечами она и начала повторять действие дяди: намазывать арахисовое масло на хлеб.
— Оли, детка, ты сейчас продырявишь хлеб ножом, — Джеррард заметил, как племянница нервно водила ножом по бедному куску хлеба, тем более масла на ноже, как и на хлебе, почти уже не осталось.
— Знаю, — буркнула девочка в ответ и вышла из кухни.
Продолжение следует...