5. ...
Дверь в комнату распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял отец, его силуэт казался ещё более массивным в тусклом свете коридора. Запах алкоголя и дешёвых сигарет заполнил всё пространство, вытесняя остатки воздуха.
— Ты оглох? — прорычал он, делая шаг внутрь. Пол под его ногами скрипнул, и этот звук отозвался в груди Чана болезненным спазмом. — Я тебя звал.
Чан не ответил. Он лишь плотнее вжался в стену, инстинктивно прикрывая голову руками, хотя удара ещё не последовало. Он смотрел на отца снизу вверх, и в его взгляде смешались страх, ненависть и какая-то обречённая усталость.
Отец подошёл ближе, нависая над ним, как скала. Его тень полностью поглотила свет от окна, и комната погрузилась в полумрак.
— Опять сидишь тут, как крыса? — голос был низким, вибрирующим от злости. Он пнул стопку книг, лежавшую у кровати. Учебники разлетелись по полу. — Думаешь, если ты молчишь, то я забуду, какой ты никчёмный?
Чан вздрогнул от грохота, но не издал ни звука. Он знал: любой ответ будет неправильным. Любое движение может спровоцировать худшее.
Отец схватил его за воротник футболки и рывком поднял на ноги. Чан пошатнулся, его ноги едва касались пола. Он чувствовал горячее, пропитанное спиртом дыхание на своём лице.
— Ты позоришь эту семью, — прошипел отец ему прямо в ухо. — Лучше бы ты вообще не рождался.
Слова были острее ножа. Чан зажмурился, ожидая удара. Но вместо этого отец с силой оттолкнул его от себя. Чан отлетел назад, споткнулся о край ковра и рухнул на пол, больно ударившись локтем о ножку стола.
Отец развернулся и, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью так, что со стены посыпалась штукатурка. В наступившей тишине этот звук прозвучал как выстрел.
Чан остался лежать на полу, жадно хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял звон. Он медленно сел, обхватив себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь.
Его взгляд упал на стол. Канцелярский нож лежал на том же месте, тускло поблёскивая в свете фонаря. Рядом — фотографии Ян Чонина. Счастливые, беззаботные лица на глянцевых карточках казались насмешкой над его собственной реальностью.
Он медленно подполз к столу на четвереньках и взял нож в руки. Холодная сталь приятно обожгла кожу ладони. Это было единственное ощущение, которое казалось ему настоящим, неподдельным.
Он посмотрел на своё отражение в лезвии — искажённое, сломленное лицо с тёмными кругами под глазами. А рядом, на стене, улыбался Чонин.
«Он никогда не узнает», — подумал Чан, и эта мысль принесла ему странное, извращённое утешение. — «Никогда не узнает, каково это».
Внезапно его внимание привлекло движение за окном. Он замер, затаив дыхание. Фонарь на улице мигнул и погас на несколько секунд, погрузив двор в кромешную тьму. А когда он загорелся снова, Чан готов был поклясться, что у самой стены дома стоит тот самый силуэт из его сна.
Фигура была неподвижна и смотрела прямо в его окно.
Чан крепче сжал нож в руке. Его страх смешался с яростью и отчаянием.
— Кто ты? — прошептал он в пустоту комнаты, зная, что ответа не будет.
Но фигура не исчезла. Она просто стояла и смотрела, словно была частью этого кошмара наравне с отцом, наравне с его болезнью и одержимостью.
Чан медленно поднялся на ноги, не выпуская ножа. Он подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу, вглядываясь в темноту.
«Это конец», — пронеслось у него в голове. Не начало чего-то нового, а именно конец всего того ужаса, который он носил внутри. Конец ожиданию.
Он перевёл взгляд с фигуры за окном на своё отражение в стекле. В его собственных глазах больше не было страха. В них была лишь пустота и твёрдая решимость человека, которому нечего терять.
Он улыбнулся своему отражению — улыбка вышла кривой и пугающей.
А за окном силуэт медленно поднял руку и приложил ладонь к невидимой преграде, словно отвечая на его безмолвный вызов.
Чан не мог отвести взгляд. Ладонь, прижатая к стеклу с той стороны, казалась неестественно бледной, почти прозрачной, будто принадлежала не живому человеку, а призраку. Пальцы были длинными, тонкими, и Чан вдруг с ужасом понял, что не видит на них ни единой линии — только гладкую, безжизненную кожу.
Он судорожно сглотнул. Нож в его руке задрожал, и лезвие издало тонкий, едва слышный звон, ударившись о стекло.
Фигура за окном не шелохнулась. Она просто стояла и смотрела. А потом её губы — тонкие, бескровные — медленно растянулись в улыбке. Это была не добрая и не злая улыбка. Это была улыбка человека, который знает что-то, чего не знаешь ты.
Сердце Чана пропустило удар. Он резко отшатнулся от окна, споткнулся о разбросанные на полу книги и упал на колени. Его дыхание стало прерывистым, рваным. Воздух в комнате вдруг показался густым и тяжёлым, как смола.
«Это не я», — мысль обожгла сознание. — «Это не могу быть я. Я же... Я же тут...»
Но в глубине души Чан понимал: это и не было похоже на слежку или преследование. Это было что-то иное. Что-то, что пришло за ним из его собственного кошмара.
Снизу донёсся грохот — отец уронил что-то тяжёлое, возможно, стул. Послышалась неразборчивая ругань. Дом снова наполнился привычными звуками насилия и отчаяния.
Чан поднял голову. Его взгляд снова упал на канцелярский нож. Теперь он лежал на полу рядом с ним, поблёскивая в полумраке. Решение пришло мгновенно, холодное и ясное, как лёд. Это был выход. Единственный способ прекратить всё это — и реальность, и сон, и этот невыносимый страх.
Он медленно протянул руку и взял нож. Лезвие было острым. Он знал это. Он сам его точил.
Он поднёс острие к запястью. Кожа была такой тонкой, такой хрупкой. Одно движение — и боль закончится.
«Это будет быстро», — шептал внутренний голос.
Но в этот самый момент за окном раздался звук. Не шаги. Не шёпот. А тихий, но отчётливый стук костяшками пальцев по стеклу.
Чан замер. Он медленно повернул голову к окну.
Силуэт всё ещё был там. Но теперь он стоял ближе, почти вплотную к раме. И он больше не улыбался. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но глаза... глаза были широко раскрыты и смотрели прямо на Чана с невыразимой тоской и жалостью. А лицо было точней копией Криса, только... Искаженное.
Стук повторился.
Тук.
Тук.
Это был не угрожающий стук взломщика. Это был осторожный, почти робкий стук гостя, который просит впустить его.
Чан медленно поднялся на ноги, сжимая нож так, что побелели костяшки пальцев. Он сделал шаг к окну, потом ещё один.
Стук прекратился.
Фигура медленно подняла вторую руку и указала пальцем вниз, на землю под окном.
Чан нахмурился. Он наклонился ближе к стеклу, пытаясь разглядеть, на что именно указывает призрак.
И тут он увидел это.
На грязном асфальте под его окном был нарисован мелом круг. А внутри круга — сложный символ, похожий на витиеватую букву или руну из древнего алфавита. Символ слабо светился в темноте мертвенно-бледным, зеленоватым светом.
Чан почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ночным воздухом. Это было уже за гранью его понимания. Это не могло быть игрой воображения или плодом его больного разума.
Это было реальным.
Фигура за окном медленно подняла взгляд от символа и снова посмотрела прямо на Чана. В её глазах больше не было жалости. В них был приказ.
«Спускайся».
Чан вздрогнул, словно услышав эти слова у себя в голове. Он посмотрел на нож в своей руке, потом на дверь комнаты, за которой храпел отец, а затем снова на окно и на ожидающий его силуэт.
Выбор был сделан за него.
Он спрятал нож в карман толстовки. Его пальцы дрожали уже не от страха перед смертью, а от предвкушения чего-то неизбежного и неизвестного.
Он подошёл к окну и рывком распахнул створки. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, разгоняя запах сигаретного дыма и дешёвого алкоголя.
Не оглядываясь назад, на свою комнату и на фотографии на стене, Чан перекинул ногу через подоконник и начал спускаться вниз по водосточной трубе. Его руки срывались, ноги скользили по старой краске, но он не чувствовал боли.
Он спрыгнул на землю прямо в центр светящегося круга.
Символ под его ногами вспыхнул ярче на мгновение, а затем свет начал медленно угасать, пока не исчез совсем, оставив после себя лишь влажный асфальт.
Чан поднял голову.
Фигура стояла прямо перед ним. Теперь он мог рассмотреть её лучше. Это был парень примерно его возраста, одетый во всё чёрное: длинное пальто, шарф, высокие ботинки. Его волосы были тёмными и растрепанными ветром. Но самым странным было его лицо — оно казалось знакомым, но Чан никак не мог вспомнить, где он мог его видеть раньше. Оно было слишком... правильным. Слишком симметричным.
— Кто ты? — голос Чана сорвался на шёпот.
Незнакомец молчал ещё несколько секунд, просто изучая его взглядом своих тёмных глаз. А потом он заговорил. Его голос был тихим и спокойным:
— Я это ты. Только я самая грязная, ужасная, жуткая часть тебя. — фигура, которая притворялась Кристофером улыбнулась своей слишком пугающей улыбкой.