Глава 12: Осколки памяти
Второй день в библиотеке был еще тише первого. Я пришла пораньше, надеясь успеть поработать над своей частью проекта по истории Остина до того, как появится Лиам.
Лиам вошел стремительно. Сегодня от него не пахло мятой — от него исходил тяжелый запах сигаретного дыма и холодного ветра. Он выглядел так, будто не спал всю ночь: под светло-карими глазами залегли тени, а челюсть была плотно сжата.
Он сел напротив и даже не открыл ноутбук. Вместо этого он долго, почти не мигая, смотрел на мой хиджаб.
— Тебе не жарко? — внезапно спросил он. Голос был хриплым и надтреснутым.
Я подняла на него глаза.
— О чем ты?
— В этом во всем, — он неопределенно обвел рукой мою голову и закрытую до подбородка кофту. — Тебе не хочется просто... сорвать это? Быть нормальной? Или твоя вера — это всё, что у тебя есть, и без неё ты просто пустое место?
Я почувствовала, как внутри закипает гнев, но я подавила его.
— Моя вера — это мой выбор, Лиам. Она дает мне силы там, где другие бы сломались. Она учит меня милосердию и терпению. Даже к тем, кто меня ненавидит.
Лиам издал короткий, сухой смешок, который больше походил на кашель.
— Милосердию? — он подался вперед, так резко, что я невольно отшатнулась. — Ты говоришь о милосердии? Знаешь, где было ваше милосердие пять лет назад?
Я замерла. В его глазах я увидела не просто злость — я увидела чистую, неразбавленную агонию.
— Пять лет назад, на парковке у этого самого стадиона, — он указал рукой в сторону окна, где виднелись трибуны. — Двое парней. Они выглядели так же, как твои родственники. У них были такие же «праведные» лица. Они зажали моего брата, Джеймса. Он просто хотел забрать свою сумку из машины.
Лиам замолчал на секунду, его дыхание стало тяжелым.
— Они ударили его ножом. Три раза. Знаешь, как звучит человек, когда он пытается вдохнуть, а его легкие заполняются кровью? Знаешь, каково это — чувствовать, как жизнь твоего лучшего друга, твоего героя, просто вытекает сквозь твои пальцы, пока он смотрит на тебя и не понимает, почему это происходит?
Я не могла пошевелиться. Его слова были как удары.
— Он умер у меня на руках, Ясмин. Джеймс. Ему было восемнадцать — столько же, сколько тебе сейчас. Он был душой этой школы, он был моей душой. И его убили люди, которые перед этим, наверное, тоже молились твоему богу.
В библиотеке стало так тихо, что я слышала, как тикают часы на стене. Глаза Лиама блестели от сдерживаемых слез, которые он ни за что бы не позволил себе пролить перед «врагом».
— И теперь ты приходишь сюда, пахнешь своим бахуром и читаешь мне лекции о милосердии? — он почти шептал, но этот шепот был громче крика. — Каждый раз, когда я вижу тебя, я вижу ту парковку. Я вижу кровь на своих руках. Поэтому не проси меня быть «нормальным». Для меня мир закончился в тот вечер.
Я медленно опустила голову. Мои руки дрожали. Я хотела что-то сказать — что мне жаль, что это не была моя вера, а лишь человеческая жестокость — но я понимала, что сейчас любые слова будут звучать как оскорбление.
— Мне жаль, Лиам, — прошептала я, глядя на свои колени. — По-настоящему жаль Джеймса.
— Не смей произносить его имя, — отрезал он, вставая. — Тебе запрещено даже думать о нем.
Он схватил свой рюкзак и ушел, не оборачиваясь. Его шаги гремели по коридору, пока не затихли совсем.
Я осталась сидеть одна в тени стеллажей. Теперь я знала всё. Я знала, почему его взгляд такой холодный и почему он так реагирует на мой запах. Но в то же время я почувствовала странную, пугающую близость к нему. Он потерял брата от рук жестоких людей. Я теряла саму себя каждый день от рук собственного отца.
Мы оба были ранены. Только он кричал о своей боли на весь мир, а я закрашивала свою хной.