Глава 4: Тени на стене
Последний школьный звонок всё еще звенел у меня в ушах, когда я вышла на парковку. Оливия помахала мне рукой, обещая завтра показать «самый лучший кофе в Остине», и её смех еще какое-то время согревал меня. Но чем ближе я подходила к черному автомобилю отца, тем сильнее сжималось моё горло.
В машине пахло кожей и стерильной чистотой. Отец не любил лишних запахов — мой бахур он терпел только потому, что это была дань традициям, которые он чтил публично.
— Как прошел день? — спросил он, не оборачиваясь. Голос Илкера был ровным, но я знала, что за этим спокойствием скрывается проверка.
— Хорошо, папа. Учителя профессиональные, — тихо ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул.
— С кем ты разговаривала на крыльце? — Его взгляд встретился с моим в зеркале заднего вида. — Слишком короткая юбка для приличной компании.
Я похолодела. Он видел Оливию.
— Это просто одноклассница, она помогала мне найти кабинет...
— Выбирай окружение с умом, Ясмин, — перебил он. — Ты здесь, чтобы учиться, а не перенимать привычки этих неверных.
Весь оставшийся путь мы ехали в тишине. Остин проплывал за окном — яркий, шумный, чужой.
Дома мама Эмине уже накрывала на стол. Она двигалась бесшумно, словно призрак, стараясь не привлекать к себе внимания. Когда мы вошли, она бросила на меня быстрый, тревожный взгляд, проверяя, всё ли в порядке. Я едва заметно кивнула.
За ужином я допустила ошибку. Наверное, я всё еще была под впечатлением от разговоров с Оливией и на мгновение забыла о бдительности. Передавая отцу соусник, я случайно задела краем рукава тарелку. Раздался негромкий лязг, и капля соуса упала на белоснежную скатерть.
Тишина в комнате мгновенно стала ледяной. Я замерла, не смея поднять глаза.
— Прости, папа... я... — мой голос сорвался на шепот.
— Неуклюжая, — спокойно произнес он.
Он встал из-за стола медленно. Мама резко вдохнула и начала лихорадочно вытирать пятно, бормоча извинения вместо меня, пытаясь отвлечь его внимание на себя.
— Иди в свою комнату, Ясмин, — скомандовала она, но было поздно.
Отец подошел ко мне. Его рука легла мне на плечо, и я почувствовала, как пальцы больно впились в ключицу.
— Ты не можешь справиться с элементарной посудой? Как ты собираешься быть достойной женой и дочерью? — Его голос был тихим, вкрадчивым, и это было страшнее крика.
Он схватил меня за запястье — именно там, где хна скрывала старые следы. Я вскрикнула от внезапной боли, когда он сжал руку слишком сильно.
— Посмотри на меня, — приказал он.
Я подняла глаза. Мои изумрудные глаза наполнились слезами, которые я запрещала себе проливать.
— Завтра ты придешь из школы и перепишешь пять глав Корана. На арабском. Без единой помарки. Если я увижу хотя бы одну ошибку — ты пожалеешь, что вообще заговорила в той школе.
Он оттолкнул мою руку. Я едва устояла на ногах. Мама стояла у плиты, отвернувшись, её плечи мелко дрожали, но она не издала ни звука. Она знала: если она вмешается, станет только хуже для обеих.
Я почти бегом поднялась к себе и заперла дверь на щеколду. Мое сердце колотилось где-то в горле. Я подошла к зеркалу и осторожно закатала рукав. Рисунок хны был слегка размазан, а под ним проступал новый, свежий багровый след от его пальцев.
Я достала тюбик с хной. Мои пальцы дрожали, но я начала аккуратно наносить новые линии, закрашивая боль. Тонкий стебель цветка пролегал там, где кожа горела от удара.
За окном темнело. Небо Остина окрасилось в глубокий фиолетовый цвет. Где-то там, в этом городе, Лиам Рид ненавидел меня за мою веру, даже не зная, что эта самая вера и традиции моего отца — это стены моей тюрьмы.
Я пахла бахуром, деревом и пряностями. Но под этим ароматом скрывался запах страха, который не могла выветрить ни одна молитва.