Изумруд: Узоры молчания

Дом встретил меня звенящей пустотой. Отец ушел на деловую встречу, а мама, стараясь быть незаметной, возилась на кухне, откуда доносился тихий звон посуды. Для любого другого это было бы время отдыха, но для меня это было начало второго рабочего дня. Самого тяжелого.

Я зашла в свою комнату и плотно закрыла дверь. На письменном столе уже лежал приготовленный отцом тяжелый том Корана в бархатном переплете, стопка чистой бумаги и черная ручка. Пять глав. Без единой ошибки.

Я села на край стула, чувствуя, как ноет плечо и пульсирует запястье, зажатое Лиамом в коридоре. След от его пальцев теперь накладывался на след от пальцев отца — ироничное клеймо, которое я была вынуждена носить.

Я открыла первую страницу. Арабская вязь — красивая, сложная, священная — смотрела на меня с листа. Я любила свою веру, она была моим внутренним светом, но когда отец превращал её в плеть, буквы начинали расплываться перед глазами.

Я начала писать.
Бисмилляхир-Рахманир-Рахим... (Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного).

Моя рука двигалась медленно. Каждый символ требовал предельной концентрации. Если я пропущу хоть одну огласовку, если рука дрогнет и чернила оставят кляксу — вечер превратится в кошмар.

Прошел час. Спина начала затекать, а пальцы, сжимающие ручку, онемели. В комнате становилось темно, но я не решалась встать и включить свет, боясь спугнуть тот хрупкий ритм, который поймала. Единственным источником света была настольная лампа, выхватывающая из темноты мои руки в узорах хны.

Иногда мои мысли невольно возвращались в школу. Я вспоминала лицо Оливии — её живые, темные глаза и искреннюю доброту. И лицо Лиама... Почему в нем столько яда? Его взгляд был полон такой личной ненависти, будто я лично отняла у него что-то ценное. А потом я вспомнила блондина — Уильяма. Он смотрел иначе. В его глазах было что-то, чего я боялась больше всего на свете — жалость. Он увидел след на руке. Я была в этом уверена.

От этой мысли рука дрогнула. Кончик ручки замер в миллиметре от бумаги. Я сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь. «Нельзя. Только не сейчас», — прошептала я самой себе.

К концу третьей главы мои глаза жгло от напряжения. За окном Остин погрузился в ночь. Техасское небо было огромным и усыпанным звездами, которые здесь казались ближе, чем в Стамбуле. Я посмотрела на свои ладони. Запах бахура, впитавшийся в занавески, смешивался с запахом чернил.

Я закончила последнюю строчку пятой главы, когда услышала внизу звук открывающейся входной двери. Моё сердце пропустило удар. Тяжелые шаги отца по лестнице — этот звук я узнала бы из тысячи.

Я выпрямилась, сложив руки на коленях, и опустила голову. Дверь открылась без стука. Илкер Кайя вошел в комнату, не снимая пиджака. Он подошел к столу, взял исписанные листы и начал медленно, страница за страницей, проверять мою работу под светом лампы.

Тишина была такой густой, что я слышала собственное сердцебиение. Он проверял каждое слово, каждую точку.

— Завтра напишешь еще три, — наконец произнес он, бросая листы обратно на стол. — Твой почерк стал небрежным к концу. Ты слишком много думаешь о посторонних вещах, Ясмин. Очисти свой разум.

Он вышел, так и не похвалив меня за часы изнурительного труда. Но для меня его уход был лучшей наградой. Я осталась одна.

Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то там, в этом огромном городе, жили люди, которые вечером смотрят кино, смеются и не прячут синяки под хной. Лиам Рид, наверное, сейчас тренируется или гуляет с друзьями. Он думает, что я — его враг. Он не знает, что мой самый главный враг прямо сейчас сидит в соседней комнате и читает газету.

POV: Лиам Рид

Дом Ридов всегда казался мне слишком большим с тех пор, как не стало Джеймса. Родители пытались сделать вид, что всё нормально, но тишина в гостиной была кричащей.

Я зашел на кухню. Отец, Итан, сидел за столом, изучая какие-то отчеты. Он был крепким мужчиной, но за последние пять лет его плечи как-то осели, а в волосах прибавилось седины. Мать, Дженнифер, стояла у плиты.

— Лиам, ты поздно сегодня, — сказала она, не оборачиваясь. Её голос всегда звучал так, будто она вот-вот заплачет, хотя она не проронила ни слезинки с дня похорон.

— Задержался в зале, — коротко бросил я, открывая холодильник.

— Уилл заезжал? — спросил отец, подняв глаза. — Он хороший парень. Держись его.

Я кивнул. Уилл был единственным, кто по-настоящему понимал, через что я прошел, хотя в последнее время он начал нести какую-то чушь про «милосердие» и «движение дальше».

— В школе появилась новенькая, — неожиданно для самого себя сказал я. — Мусульманка. Ходит в хиджабе, как ни в чем не бывало.

Мама замерла. Лопатка в её руке звякнула о край сковороды. Отец медленно отложил отчеты. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Воздух стал тяжелым, как перед грозой.

— В «Вестлейке»? — тихо переспросил отец. Его челюсть сжалась. — Они теперь и там.

— Она смотрит своими зелеными глазами так, будто она здесь хозяйка, — я сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает старая, хорошо знакомая ярость. — Я не могу на это смотреть, пап. Это несправедливо. Джеймса нет, а они… они просто живут дальше.

— Оставь это, Лиам, — прошептала мать, наконец повернувшись к нам. Её лицо было бледным. — Просто не подходи к ней. Не делай ничего глупого.

— Я и не собираюсь делать ничего глупого, — отрезал я, направляясь к лестнице. — Я просто хочу, чтобы она знала: ей здесь не рады.

Я поднялся в свою комнату и упал на кровать. На тумбочке стояла фотография Джеймса в баскетбольной форме. Он улыбался — открыто и весело. Он был душой этой семьи, а теперь от него осталась только эта рамка и дыра в моей груди.

Я закрыл глаза, и передо мной снова всплыло лицо этой девчонки. Ясмин. Белая кожа, эти странные светящиеся глаза и запах… этот пряный восточный запах, который преследовал меня весь день. Это был запах тех, кто разрушил мою жизнь. И я сделаю всё, чтобы этот запах исчез из моей школы.