«Второй рассвет»
Прошло несколько часов с тех пор, как закрылась дверь за семьей Айдын. Дом погрузился в тягучую, звенящую тишину. Сенмез, обессиленная переживаниями, задремала в своей комнате. Севиляй тихо гремела посудой на кухне, стараясь не издавать лишних звуков. Омер задержался в гостиной, делая какие-то бесконечные, никому не нужные звонки — он просто давал Кывылджим время.
Кывылджим осталась в спальне одна с Мустафой.
Малыш лежал посередине большой кровати, там, где прошлой ночью посапывал Кемаль. Мустафа не спал. Он лежал тихо, почти неподвижно, и смотрел на неё своими огромными, тёмными, настороженными глазами.
— Привет, малыш, — прошептала Кывылджим, присаживаясь рядом. Она протянула руку, чтобы погладить его по головке. — Ты, наверное, устал. Столько всего сегодня...
Мустафа дёрнулся от её прикосновения. Отвернул лицо в сторону и нахмурился. Из его груди вырвался тихий, жалобный звук — не плач, а скорее предупреждение: «Не трогай меня, ты чужая».
Кывылджим отдёрнула руку, будто обожглась. Сердце больно кольнуло.
— Ты боишься меня, — прошептала она. — Понимаю. Я тоже боюсь.
Она попробовала снова. Осторожно, медленно, протянула обе руки, чтобы взять его. Мустафа напрягся всем телом, а когда она подняла его, прижимая к себе, он зашёлся криком.
Громким, отчаянным, чужим криком.
— Тсс, тсс, маленький, — зашептала Кывылджим, начиная покачивать его, как учила Зейнеп. — Всё хорошо, я здесь, я мама...
Но слово «мама» только усилило крик. Мустафа выгибался в её руках, отталкиваясь от неё маленькими ручками, ножками, всем телом. Он не хотел её. Не узнавал. Не принимал.
— Пожалуйста, — шептала Кывылджим, и слёзы уже текли по её щекам. — Пожалуйста, маленький, успокойся. Я не сделаю тебе плохо. Я твоя мама. Настоящая.
Мустафа кричал. Кричал так, что, казалось, стены дрожали. Его личико покраснело, по щекам текли слёзы, маленький ротик был широко открыт в беззвучном крике, который переходил в хрип.
Кывылджим опустилась на кровать вместе с ним, прижимая его к груди, пытаясь дать тепло, пытаясь стать для него той самой «мамой», которую он не знал десять месяцев. Но он не сдавался. Он кричал, и каждый его крик разрывал её сердце на куски.
— Я знаю, — рыдала она, укачивая его. — Я знаю, ты хочешь к ней. К Зейнеп. Она тоже любит тебя. Но я... я тоже люблю. Я научусь. Только дай мне шанс, малыш. Пожалуйста, дай мне шанс...
Мустафа на мгновение затих, будто услышал её мольбу. Но это было только для того, чтобы набрать воздуха. Новый крик, ещё громче, ещё отчаяннее.
Дверь приоткрылась. На пороге стоял Омер. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени.
— Кывылджим... — начал он тихо. — Может, я попробую?
— Нет! — выкрикнула она, и в голосе её было столько боли, что он отшатнулся. — Он мой! Я должна! Я сама!
Омер шагнул в комнату, но не приближался. Просто стоял у двери, глядя на них.
— Ты плачешь вместе с ним, — сказал он тихо. — Ты и так с ним.
Кывылджим опустила глаза. Мустафа всё ещё кричал, но его маленькая ручка вдруг нащупала её палец и сжала. Судорожно, отчаянно, как спасательный круг. Он не переставал плакать, но он держался за неё.
— Омер, — прошептала она сквозь рыдания. — Что мне делать? Я не умею быть его мамой. Я не знаю его. Он чужой.
— Он не чужой, — Омер подошёл ближе, сел рядом на кровать. — Он твой. Просто ему страшно. Ему тоже больно. Вы сейчас одинаковые — оба потерялись и не знаете, как быть.
Кывылджим смотрела на сына. На его залитое слезами лицо, на сжатый кулачок, на то, как он всё ещё держится за её палец, даже сквозь крик.
— Я спою, — вдруг сказала она. — Ту, что пела Кемалю. Может быть...
Она начала тихо, дрожащим голосом, ту самую колыбельную.
Как услышишь ты мой голос,
Глазки твои наполнят дрема.
И реснички твои соберутся в ряд, словно жемчуг,
Пока отец свой далеко на чужбине.
Мама будет петь тебе колыбельную, дитя мое...
Мустафа дёрнулся, услышав незнакомый мотив. Но не закричал снова. Замер, прислушиваясь.
Кывылджим плакала и пела одновременно. Слёзы капали на головку Мустафы, но он не отворачивался. Он смотрел на неё своими заплаканными глазами, и в них уже не было того отчаяния. Только усталость. Бесконечная детская усталость.
Крик стих, переходя во всхлипы. Потом всхлипы стали тише. Мустафа прикрыл глаза, всё ещё сжимая её палец. Его дыхание выровнялось.
Он уснул.
Кывылджим замерла, боясь пошевелиться. Смотрела на него — на спящего, на такого маленького, на такого родного и такого чужого одновременно. И продолжала тихонько напевать сквозь слёзы.
Омер осторожно коснулся её плеча.
— Ты справилась, — прошептал он. — Ты его успокоила.
— Нет, — покачала головой Кывылджим, глядя на сына. — Это он меня успокоил. Он держал меня за руку.
Она поднесла его маленькую ручку к губам и поцеловала.
— Спи, маленький мой, — прошептала она. — Мама рядом. Мама уже учится тебя любить.
Они с Омером наконец-то смогли осторожно подняться с кровати, не разбудив Мустафу. Кывылджим всё ещё держала его на руках, чувствуя, как тельце малыша обмякло в глубоком сне. Омер шёл рядом, готовый подхватить, если она оступится.
В детской было полутемно. Ночник в виде месяца — тот самый, что светил для Кемаля — мягко освещал кроватку. Кывылджим замерла на секунду, глядя на эту кроватку, где ещё прошлой ночью спал другой малыш. Другой, но такой же любимый.
— Осторожно, — прошептал Омер, придерживая её за локоть.
Кывылджим медленно, бесконечно медленно начала наклоняться, чтобы положить Мустафу. Но как только его спинка коснулась матраса, как только её руки начали отпускать его — он вздрогнул. Маленькие бровки нахмурились, губки задрожали, и из груди вырвался тихий, жалобный хныкающий звук.
— Тсс, тсс, — Кывылджим мгновенно прижала его обратно. — Я здесь, маленький, я здесь.
Мустафа затих, прильнув к ней.
Она попробовала снова через пять минут. Та же история. Через десять — снова.
— Давай я, — предложил Омер.
Он взял сына, осторожно, бережно. Мустафа открыл глаза, посмотрел на него мутным взглядом, нахмурился и снова захныкал.
— Нет, не хочет, — Омер вернул малыша Кывылджим. — Тебя чувствует.
— Меня он тоже не чувствует, — горько усмехнулась она. — Он просто знает, что руки должны быть тёплыми и знакомыми. А мы для него незнакомые.
Час спустя Омер обессиленно сидел в кресле в углу детской, наблюдая за этой бесконечной битвой. Кывылджим ходила по комнате, покачивая Мустафу, напевая ту самую колыбельную. Малыш то затихал, то снова начинал хныкать, стоило ей замедлить шаг или сесть.
— Ещё круг, — прошептала Кывылджим. — Ещё один круг.
Она ходила и ходила, как заведённая, пока ноги не начали гудеть. Омер смотрел на неё — на эту женщину, которая уже сутки почти не спала, которая только что отдала своего первого сына и теперь из последних сил борется за второго. Смотрел и чувствовал, как сердце разрывается от гордости и боли одновременно.
И вдруг, когда Кывылджим уже потеряла счёт времени и кругам, Мустафа затих. Глубоко, ровно, без хныканья. Она постояла ещё несколько минут, боясь поверить. Потом медленно, подошла к кроватке.
Опустила малыша. Замерла.
Он спал.
— Омер, — выдохнула она без звука, одними губами. — Получилось.
Она накрыла его одеяльцем, поправила край, ещё секунду постояла, глядя на спящего сына. Потом на ватных ногах подошла к креслу и буквально рухнула рядом с Омером.
— Ты молодец, — тихо сказал он.
— Нет, — она покачала головой. — Просто устал. Мы оба устали.
Она откинула голову на спинку кресла, закрыла глаза. Но тут же открыла.
— Давай посидим здесь, — прошептала она. — Вдруг проснётся. Я не хочу, чтобы он проснулся один в незнакомом месте.
Омер кивнул. Они сидели в полумраке детской, глядя на кроватку, на тихо посапывающего Мустафу. Тишина была тягучей, почти осязаемой.
— Нам нужно завтра съездить к ним, — вдруг тихо сказала Кывылджим. — К Кемалю. Я должна увидеть его. Убедиться, что с ним всё хорошо.
— Конечно съездим, — ответил Омер. — Я уже договорился с Мехметом. Завтра после обеда они нас ждут.
Кывылджим повернула голову, посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось мягче, добрее.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо что ты рядом с нами.
— Я всегда буду рядом. Это наш сын. Оба наши.
Он начал рассказывать что-то — кажется, про то, как Мехмет сказал, что Кемаль начал освоиваться и съел целую тарелку каши. Кывылджим слушала, кивала, но голос Омера становился всё тише, всё дальше. Веки налились свинцом.
Она не заметила, как её голова качнулась и упала ему на плечо.
Омер замер. Осторожно повернул голову, посмотрел на неё. Кывылджим дышала ровно, глубоко — спала. Впервые за сутки по-настоящему спала.
Он медленно, стараясь не делать резких движений, откинулся на спинку кресла, чтобы ей было удобнее. Кывылджим во сне завозилась, устраиваясь поудобнее — прильнула к нему, уткнулась носом в его шею, рука её легла ему на грудь. И окончательно провалилась в сон.
Омер обнял её свободной рукой, прижимая к себе. Второй рукой он гладил её по волосам — осторожно, бережно, как когда-то давно, в их прошлой жизни.
— Спи, — прошептал он. — Я рядом.
Он наклонился и поцеловал её в лоб. Долго, нежно, закрыв глаза.
В кроватке тихо посапывал Мустафа. На руках у Омера спала Кывылджим. А где-то в другом доме, в другой комнате, спал Кемаль.
И впервые за этот бесконечный день в мире стало чуточку спокойнее.
Ночь на удивление прошла спокойно. Мустафа не просыпался ни разу — видимо, вымотался за этот чудовищно длинный день до предела. Спал крепко, ровно посапывая в своей новой кроватке.
Кывылджим и Омер так и проспали всю ночь в кресле. То, что начиналось как попытка посидеть «немного, вдруг проснётся», превратилось в глубокий сон. Усталость взяла своё.
Они так и спали в обнимку — Кывылджим, уткнувшись носом в шею Омера, и Омер, обнимающий её и положивший голову ей на макушку. Кресло было не самым удобным местом для сна, но ни один из них не пошевелился за всю ночь.
Кывылджим проснулась первой.
Солнце только начинало пробиваться сквозь шторы, заливая детскую мягким золотистым светом. Не открывая глаз, она почувствовала тепло — чужое, но такое родное. Твёрдую грудь под щекой. Мерное дыхание. Руку, обнимающую её за талию.
Она открыла глаза и замерла.
Омер спал. Его лицо было расслабленным, спокойным — таким, каким она не видела его уже давно. Тени от ресниц падали на щёки, губы чуть приоткрыты, волосы взлохмачены.
Кывылджим смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, забытое, почти невозможное в этой реальности.
Она должна была встать. Нужно было проверить Мустафу, нужно было начинать этот новый день, нужно было...
Но она не могла пошевелиться. Не хотела.
Это тепло, эти объятия, это чувство защищённости — она не испытывала этого так давно. С тех пор, как её мир развалился на куски.
Она закрыла глаза и сделала вид, что всё ещё спит.
Она чувствовала его сердцебиение под своей щекой. Ровное, спокойное, убаюкивающее. Чувствовала его руку на своей талии — тяжёлую, надёжную. Чувствовала его дыхание на своих волосах.
Ей хотелось, чтобы это длилось вечность.
Но время неумолимо. Через полчаса тишину детской нарушил первый звук — не плач, а скорее гукание, счастливое, утреннее.
Мустафа просыпался.
Кывылджим мгновенно открыла глаза и встретилась взглядом с Омером — он тоже проснулся от этого звука. Секунду они смотрели друг на друга, застыв в неловкости момента. Но неловкость быстро сменилась чем-то другим — пониманием, что они здесь вместе, и это правильно.
— Проснулся наш малыш, — прошептал Омер хриплым со сна голосом.
— Наш, — эхом отозвалась Кывылджим.
Они осторожно поднялись с кресла — ноги затекли, спины болели, но никто не обратил на это внимания. Подошли к кроватке.
И замерли.
Мустафа лежал на спинке, раскинув ручки в стороны, и смотрел на них. Увидев родителей — маму и папу, склонившихся над ним одновременно, — он расплылся в широченной улыбке.
И засмеялся.
Настоящим, заливистым, счастливым детским смехом, от которого у Кывылджим перехватило дыхание.
— Омер, — выдохнула она. — Он смеётся. Он нам смеётся!
— Вижу, — Омер улыбался так широко, что, казалось, его лицо сейчас треснет. — Он нас узнал. Он рад нас видеть.
Мустафа загудел, замахал ручками, требуя внимания. Его маленькие ножки засучили по матрасу, глазки сияли.
Кывылджим протянула руки, чтобы взять его, но Омер опередил.
— Позволишь? — спросил он, глядя на неё.
— Конечно, — она кивнула.
Омер осторожно подхватил сына на руки. Мустафа сразу вцепился в его палец и снова засмеялся, глядя на папу.
— Какой ты у нас весёлый, — Омер прижал его к себе, поцеловал в макушку. — Доброе утро, сынок.
А потом он сделал то, от чего сердце Кывылджим пропустило удар.
Он поднёс Мустафу к её лицу — так близко, что малыш мог дотронуться до мамы. И в этом жесте, в этом движении, было столько нежности, что Кывылджим чуть не расплакалась.
— Смотри, кто тут у нас, — тихо сказал Омер, глядя на неё поверх головы сына. — Мама. Самая лучшая мама на свете.
Мустафа тут же потянул ручки к Кывылджим. Она взяла его, прижала к себе, и он сразу уткнулся носом ей в шею, довольно засопев.
— Доброе утро, мой маленький, — прошептала она, целуя его в щёчку. — Доброе утро, моя радость.
Они стояли втроём у кроватки — Кывылджим с Мустафой на руках, Омер рядом, обнимающий их обоих. Солнце заливало комнату золотом. Впервые за долгое время в этом доме было по-настоящему тепло.
— Смотри, — прошептала Кывылджим, показывая на сына. — Он улыбается.
— Он улыбается нам. Потому что знает — он дома. С самыми родными людьми.
Кывылджим подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но это были не слёзы боли. Слёзы счастья.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Спасибо за то, что ты был рядом.
Омер наклонился и поцеловал её в лоб. Долго, нежно, закрыв глаза.
— Я всегда буду рядом, — прошептал он. — Обещаю.
А Мустафа между ними гудел, смеялся и тянул ручки к свету. И в этом утре было столько надежды, сколько не было за все последние дни.
Севиляй вошла в детскую тихо, боясь нарушить ту магию, что витала в воздухе. Увидев их втроём, она замерла на пороге с мягкой улыбкой.
— Простите, что прерываю, — шепнула она. — Но завтрак готов.
Женщина приблизилась, и Кывылджим осторожно передала ей Мустафу. Малыш на секунду нахмурился, но, увидев знакомое лицо помощницы, которая уже мелькала вокруг него вчера, успокоился.
— Присмотри за ним. Мы быстро позавтракаем и переоденемся.
— Конечно, Кывылджим ханым, — Севиляй приняла малыша, прижала к себе. И вдруг, глядя на него, тихо сказала: — Ты пришёл, чтобы помирить родителей, да? Маленький миротворец.
Кывылджим замерла. Омер переглянулся с ней.
— Севиляй... — начала Кывылджим.
— Ой, извините, — вспыхнула женщина. — Я вслух сказала? Просто... я смотрю на вас, и мне кажется, что этот малыш послан вам, чтобы всё исправить. Чтобы вы снова стали семьёй.
Она замолчала на минутку, а потом быстро добавила.
— Ааа, простите. Нам нужно умыться.
Она смущённо прижала Мустафу крепче и быстро вышла из комнаты, оставив Кывылджим и Омера в тягучем молчании.
— Завтракать? — спросил Омер хрипло.
— Завтракать, — кивнула Кывылджим.
Через два часа они были готовы.
Сенмез вышла проводить их. Она поцеловала Мустафу в лоб. А потом ее глаза встретились с Омером.
— Береги их, — сказала она тихо. — Обоих.
— Обещаю, — ответил Омер.
Они вышли из дома. Утро было тёплым, солнечным — природа словно не знала, какой тяжёлый день ждёт этих людей.
Омер открыл заднюю дверь машины, где было установлено автокресло. Осторожно, бережно усадил Мустафу, пристегнул ремни. Малыш вертел головой, разглядывая незнакомое пространство, но не капризничал.
— Всё хорошо, маленький, — Омер поцеловал его в лоб. — Едем знакомиться с братом.
Потом он закрыл дверь и обошёл машину. Открыл переднюю пассажирскую дверь для Кывылджим.
— Прошу, — сказал он с лёгкой улыбкой.
Она задержалась на секунду, глядя на него. На этого мужчину, который вчера был просто «бывшим мужем», а сегодня... сегодня она не знала, кем он стал. Но знала точно — ей хорошо рядом с ним.
— Спасибо, — ответила она и села в машину.
Омер закрыл дверь, обошёл капот и сел за руль. Завёл двигатель.
— Готова? — спросил он, глядя на неё.
Кывылджим обернулась назад. Мустафа сидел в кресле, серьёзно разглядывая что-то за окном. Потом перевёл взгляд на неё и улыбнулся.
— Готова, — ответила она.
Машина тронулась. Они ехали к Кемалю. К своему первому сыну. К другому кусочку своего разорванного сердца.
Район встретил их серыми домами, узкими улочками и запахом жареного лука из открытых окон. Машина Омера смотрелась здесь чужеродно — слишком дорогая, слишком блестящая для этих пыльных улиц, где дети играли в футбол прямо на проезжей части, а старушки сидели на лавочках.
Кывылджим вышла из машины и замерла.
Она смотрела на дома вокруг, на ржавые качели где играли чумазые дети. Смотрела и не могла пошевелиться.
— Здесь? — прошептала она. — Мой Кемаль будет жить здесь?
В горле встал ком. Её малыш, который привык к просторной светлой комнате, к мягкому коврику с игрушками, к чистоте и уюту... Он будет расти в этом дворе?
— Кывылджим, — тихо позвал Омер. Он уже достал Мустафу из автокресла, малыш устроился у него на руках, вертя головой по сторонам. — Пойдём.
Она кивнула, заставляя себя двигаться. Они вошли во двор, подошли к двери. Омер и Кывылджим переглянулись — в глазах друг друга они видели одно и то же: страх, надежду и готовность ко всему.
Омер постучал.
Секунда. Другая. Тишина.
А потом из-за двери донеслось — резкий, срывающийся на крик детский плач. Такой знакомый, такой родной, что у Кывылджим подкосились ноги.
— Кемаль, — выдохнула она.
Дверь открыла Зейнеп. Бледная, растрёпанная, с мокрыми дорожками слёз на щеках.
— Слава Аллаху, вы приехали, — выпалила она. — Он с утра плачет, не переставая. Я не знаю, что делать. Он зовёт вас. Он всё время зовёт...
Кывылджим не дослушала. Она скинула туфли прямо у порога и побежала на звук плача.
Гостиная была маленькой, бедно обставленной, а посредине — ходунки. А в ходунках — Кемаль.
Он орал так, что, казалось, стены дрожали. Личико красное, залитое слезами, ротик широко открыт в беззвучном крике, который переходил в хрип. Он бил маленькими ручками по ходункам, пытаясь вырваться, пытаясь найти выход из этого кошмара.
— Кемаль! — крикнула Кывылджим, бросаясь к нему.
Она подхватила его на руки, прижала к себе, и мир на секунду замер.
Кемаль дёрнулся сначала, будто не веря. А потом — вцепился. Вцепился в неё с такой силой, с таким отчаянием, на которое способен только десятимесячный ребёнок, потерявший всё, что знал. Маленькие пальчики впились в её кофту, ножки обхватили талию, лицо он зарыл в её шею и затих.
Не сразу. Сначала ещё всхлипывал, вздрагивал всем телом. Но плач стих. Сменился тихим, жалобным поскуливанием.
— Маленький мой, — рыдала Кывылджим, прижимая его к себе, целуя макушку, солёные щёчки, дрожащие губки. — Прости меня. Прости, что ушла. Я здесь. Я не оставлю тебя. Слышишь? Я здесь.
Кемаль поднял голову, посмотрел на неё опухшими, красными глазами. Потянулся маленькой ладошкой к её щеке, вытирая слёзы. И улыбнулся. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё — улыбнулся.
— Мама, — прошептал он одними губами.
В комнату вошли Зейнеп и Омер. Зейнеп держала на руках Мустафу — тот смотрел на всё широко открытыми глазами, но не плакал. Омер шагнул вперёд и замер, глядя на Кывылджим с Кемалем.
— Дай мне, — тихо сказал он, протягивая руки.
Кывылджим осторожно передала ему сына. Кемаль на секунду нахмурился, но, увидев отца, снова прильнул — теперь к нему. Омер прижал его к груди, закрыл глаза, чувствуя, как бьётся маленькое сердечко.
— Папа здесь, — прошептал он. — Папа рядом.
Кемаль вздрогнул. Поднял голову, посмотрел на Омера. И вдруг — впервые в жизни — чётко, ясно, громко сказал:
— Па-па!
Омер распахнул глаза.
— Что? — выдохнул он.
— Па-па! — повторил Кемаль и ткнулся мокрым ртом ему в щёку.
— Ты... ты заговорил, — Омер смотрел на сына и не верил. — Ты сказал «папа». Впервые.
Кемаль заулыбался, довольный произведённым эффектом, и снова ткнулся в папину шею.
Кывылджим подошла к ним, обняла обоих. Так они и стояли — втроём, посреди бедной гостиной, обнимая друг друга. Кемаль метался от мамы к папе, от папы к маме, не в силах поверить, что они оба здесь, оба рядом.
— Садитесь, — тихо сказала Зейнеп, указывая на диван. — Пожалуйста, садитесь.
Они сели. Кывылджим держала Кемаля на коленях, Омер сидел рядом, положив руку ей на спину. Мустафа был у Зейнеп на руках — малыш с любопытством разглядывал комнату и изредка поглядывал на брата.
— Расскажите о себе, — попросила Кывылджим тихо. — Мы так мало знаем.
Зейнеп опустила глаза. Мехмет, который всё это время стоял в углу, молча подошёл и сел рядом с женой.
— Я уборщица, — сказала Зейнеп тихо. — Работала в офисе, мыла полы. Мехмет — электрик. Мы живем не богато, но для Кемаля всё отдадим.
Кывылджим слушала и чувствовала, как сердце сжимается. Эта женщина, которая десять месяцев растила её сына, которая отдавала ему последнее, которая сейчас выглядит такой разбитой и потерянной...
— Мы поможем, — вдруг твёрдо сказал Омер.
Все посмотрели на него.
— Что? — переспросил Мехмет.
— Я помогу, — повторил Омер. — Кемаль тоже наш сын. Он будет жить у вас. Но он и наш сын. Мы не бросим его. Мы поможем Мехмету устроиться на нормальную работу. Кемаль не будет ни в чём нуждаться.
Зейнеп расплакалась. Мехмет обнял её, пряча лицо.
Кемаль на руках у Кывылджим вдруг завозился и потянулся к Омеру.
— Па-па! — потребовал он.
Омер взял его, посадил к себе на колени. Кемаль тут же ухватил его за нос и засмеялся — впервые за этот день счастливо, звонко, по-настоящему.
— Смотри, — улыбнулась Кывылджим сквозь слёзы. — Он уже командует.
— Весь в тебя, — ответил Омер, целуя сына в макушку.
Они сидели в этой маленькой гостиной и впервые за долгое время в воздухе чувствовалось что-то похожее на надежду.
Через полчаса Кемаль, вымотанный утренними слезами и переживаниями, начал клевать носом. Глазки слипались, головка клонилась, но он всё пытался держаться, вцепившись маленькими ручками в мамину кофту.
— Спи, малыш, — шептала Кывылджим, покачивая его. — Мама рядом.
Она осторожно поднялась с дивана, перешла в маленькую спальню, где стояла детская кроватка — простая, но чистая.
Кывылджим опустила Кемаля в кроватку. Он вздрогнул, открыл глаза, готовый заплакать, но она тут же погладила его по головке, зашептала:
— Тсс, тсс, я здесь. Спи, мой хороший.
Кемаль посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, вздохнул глубоко и закрыл глаза. Через минуту он уже ровно дышал во сне. Не зная что когда проснется, мамы уже рядом не будет.
Кывылджим стояла над ним, не в силах оторваться. Смотрела на это родное личико, на разметавшиеся тёмные волосики, на пухлые щёчки, которые всё ещё хранили следы слёз. Её сердце разрывалось от любви.
— Я люблю тебя, — прошептала она. — Всегда.
Она села на маленький стульчик рядом с кроваткой, положила голову на сложенные руки и закрыла глаза. Тишина обволакивала, убаюкивала.
Дверь тихо скрипнула.
Омер вошёл, бесшумно ступая. Увидел Кывылджим, склонившуюся над спящим Кемалем, и замер. Столько нежности было в этой картине, что у него перехватило дыхание.
Он подошёл, опустился на корточки рядом с ней. Положил руку ей на спину.
— Ты как? — прошептал он.
Кывылджим подняла голову. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась.
— Он уснул, — ответила она. — Счастливый. Спокойный.
Омер кивнул. Смотрел на неё, на их сына, и чувствовал, как внутри разливается тепло.
Когда они поднялись, Кывылджим сделала то, чего не позволяла себе уже давно. Она позволила себе слабость.
Она прижалась к нему. Уткнулась лицом в его плечо, обхватила руками за талию и замерла. Просто прижалась — как к единственной опоре в этом рухнувшем мире.
Омер обнял её в ответ. Крепко, надёжно, закрывая собой от всех бед.
— Я боюсь, — прошептала она ему в плечо. — Я так боюсь, Омер.
— Чего? — спросил он тихо, гладя её по спине.
— Всего. Что не смогу полюбить Мустафу так же сильно. Что Кемаль забудет меня. Что мы не справимся. Что ты... что ты уйдёшь.
Он отстранил её чуть-чуть, заглянул в глаза.
— Я никуда не уйду, — сказал он твёрдо. — Ни от тебя. Ни от них. Мы семья. И я буду рядом всегда. Обещаю.
Кывылджим смотрела на него и верила. Впервые за долгое время — верила.
Они ещё постояли так, обнявшись, над спящим Кемалем. А потом тихо вышли, попрощались с Зейнеп и Мехметом, обещав приехать снова через пару дней.
— Мы будем ждать, — сказала Зейнеп, прижимая к себе Мустафу перед передачей. — И Кемаль будет ждать.
Обратная дорога была тихой. Мустафа сидел в автокресле и с любопытством разглядывал проплывающие за окном дома. Кывылджим молчала, глядя на дорогу.
— Остановимся? — вдруг предложил Омер. — Вон там парк, набережная. Погода хорошая. Нам нужно, чтобы Мустафа привыкал к нам. К новым местам, к новым впечатлениям.
Кывылджим посмотрела на сына. Тот вертел головой, разглядывая всё вокруг, и выглядел вполне довольным.
— Давай, — согласилась она.
Омер припарковал машину у набережной. Достал из багажника коляску. Расправил, закрепил. Осторожно пересадил Мустафу из автокресла в коляску.
— Нравится? — спросил он, поправляя одеяльце. — Прокатимся с ветерком.
Мустафа оглядел новое транспортное средство, поёрзал, устраиваясь поудобнее, и одобрительно загудел.
— Нравится, — улыбнулась Кывылджим.
Они пошли вдоль набережной. Солнце светило ярко, но не жарко — ласковое, весеннее. С моря дул лёгкий бриз, принося запах соли и свободы. Чайки кричали над головой, пикируя к воде.
Омер купил у уличного продавца два стаканчика кофе и свежий симит.
— Держи, — протянул он один стаканчик Кывылджим.
Они сели на лавочку у самой воды. Коляску поставили рядом — Мустафа не спал, он сидел полулёжа, разглядывая чаек и пытаясь поймать солнечные лучи.
— Смотри, — Кывылджим показала на чайку, которая приземлилась неподалёку. — Птичка.
Мустафа перевёл взгляд, загудел, потянул ручки.
— Хочешь познакомиться? — Омер отломил кусочек симита, протянул сыну. — Держи. Только аккуратно.
Мустафа схватил кусочек, поднёс ко рту, попробовал. Симит ему понравился — он заулыбался и потребовал добавки.
— Осторожно, не обкорми, — засмеялась Кывылджим. — Маленький ещё.
Но Омер, уже давал ему ещё один кусочек.
Они сидели на скамейке, глядя на то, как Мустафа в коляске пытается поймать пуговицу на своем комбинезоне.
Вдруг Мустафа оторвался от пуговицы и громко загудел, указывая пальчиком на чаек. Те собрались в стайку неподалёку, выжидающе поглядывая на людей с едой.
— Хочешь покормить? — Омер отломил ещё кусочек и протянул Кывылджим. — Давай вместе.
Она взяла кусочек, раскрошила и бросила чайкам. Те с криками набросились на угощение. Мустафа засмеялся — звонко, заливисто, впервые так громко и счастливо.
— Слышишь? — Кывылджим повернулась к Омеру, сияя. — Он смеётся!
— Слышу, — улыбнулся Омер. — Ему хорошо с нами.
Налетел порыв ветра. Волосы Кывылджим, собранные в небрежный пучок, вырвались на свободу — тёмные пряди упали на лицо, закрывая глаза.
Она хотела поправить их сама, но Омер опередил.
Он протянул руку и осторожно, бережно, убрал волосы с её лица. Заправил прядь за ухо. Кончиками пальцев коснулся щеки.
И замер.
Кывылджим тоже замерла.
Его пальцы всё ещё касались её лица. Тёплые, чуть шершавые, такие родные. Она смотрела в его глаза и не могла отвести взгляд. Сердце пропустило удар. Дыхание перехватило.
— Омер... — прошептала она.
Времени не существовало. Было только море, солнце, крики чаек и его рука на её щеке.
Мустафа загудел, требуя внимания, и магия разбилась.
Омер убрал руку, улыбнулся смущённо.
— Извини, — сказал он хрипло. — Ветром надуло.
— Ничего, — ответила Кывылджим, чувствуя, как горят щёки. — Спасибо.
Они отвернулись друг к другу, делая вид, что ничего не произошло. Но оба знали — произошло. Что-то важное. Что-то, чему они пока не могли дать названия.
Мустафа довольно гудел, разглядывая чаек. И впервые за долгое время в их жизни было по-настоящему тепло.
Кывылджим сделала глоток кофе — уже остывшего, но она не замечала. Слишком много мыслей роилось в голове.
— Омер, — начала она тихо. — Ты правда думаешь, что мы справимся?
Он повернулся к ней, внимательно всматриваясь в лицо.
— А ты сомневаешься?
— Я боюсь, — честно ответила она. — Посмотри на нас. Мы разведены. Мы почти не разговаривали нормально последние шесть месяцев. А теперь у нас двое детей. Двое, Омер. И один из них растёт в другой семье.
— В другой, но не в чужой, — поправил он мягко. — Мы будем рядом. Всегда.
— Но как? — Кывылджим покачала головой. — Как это будет работать? Мы будем приезжать к ним? Они к нам? А Мустафа? Он будет знать, что у него есть брат?
— Будет, — твёрдо сказал Омер. — Мы сделаем так, чтобы они знали друг друга. Чтобы росли вместе, несмотря ни на что.
Кывылджим замолчала, обдумывая его слова. Потом усмехнулась горько.
— Знаешь, о чём я думала, когда мы заходили в их дом?
Омер вопросительно поднял бровь.
— Я думала: "Боже, в таком районе будет жить мой сын". Я испугалась, Омер. Правда. Я представила, как Кемаль будет там играть, и мне стало страшно.
— И теперь?
— А теперь я вижу, как Зейнеп смотрит на него, — голос Кывылджим дрогнул. — Как она тряслась над ним, как переживала. Она любит его. Так же сильно, как я. И Мехмет... он тихий, но видно, как он старается.
— Они хорошие люди, — согласился Омер. — Просто им не повезло с деньгами.
— Мы поможем им, правда?
— Правда. Мы обязательно поможем, мы не оставим их.
Кывылджим посмотрела на него с благодарностью.
— Спасибо, — прошептала она. — За то, что ты такой.
— Какой?
— Добрый. Понимающий. Ты не бросил Кемаля.
Омер покачал головой.
— Это было бы убийством. Для всех. Для Кемаля, для нас. Мы уже сроднились. Мы не имеем права рвать эту связь.
Он помолчал, потом добавил тише:
— И потом... я знаю, каково это — терять тех, кого любишь.
Кывылджим поняла, о чём он. Об их разводе. О тех месяцах, которые они прожили порознь.
— Омер, — позвала она. — Ты жалеешь? О нас?
Он долго молчал. Смотрел на море, на чаек, на Мустафу, который уже задремал в коляске под тёплым одеялом.
— Жалею, — сказал он наконец. — Жалею, что мы не смогли сохранить то, что у нас было.
— Я тоже, — прошептала Кывылджим.
Повисла пауза. Тягучая, наполненная всем, что не было сказано за шесть месяцев.
— Ты думаешь, у нас есть шанс? — спросила Кывылджим, и в голосе её звучала такая надежда, что у Омера сжалось сердце.
Он взял её руку в свою. Переплёл пальцы.
— Я не знаю, — честно ответил он. — Но я хочу попробовать. Не торопясь. Не наступая на те же грабли. Просто... быть рядом. Растить детей. Поддерживать друг друга. А там — посмотрим.
Кывылджим смотрела на их переплетённые пальцы и чувствовала, как внутри разливается тепло.
— Посмотрим, — согласилась она.
Мустафа во сне вздохнул глубоко и улыбнулся. Ему снилось что-то хорошее.
— Смотри, — улыбнулась Кывылджим. — Ему хорошо с нами.
— Ему, — Омер кивнул на спящего сына. — И мне.
Они сидели на скамейке, держась за руки, и смотрели, как солнце медленно опускается в море. Впереди было много неизвестности, много боли и много работы. Но впервые за долгое время они чувствовали — они справятся. Вместе.