KıvMer.OneLove

Кывылджим ехала в офис к Асилю, положив телефон на пассажирское сиденье. Город за окном машины привычно шумел, но мысли её были далеко — в доме, где сегодня утром произошло то, от чего у неё до сих пор кипела кровь.

Телефон завибрировал. На экране бортового компьютера высветилось имя: Омер.

Она вздохнула, и нажала на ответ.

— Привет, Кывылджим, — раздался в динамике его голос, спокойный, чуть хрипловатый. — Как ты?

— Привет, — ответила она, перестраиваясь в другой ряд. — Хорошо. Еду в студию.

Минута молчания, что-то в голосе Кывылджим слегка насторожило Омера.

— Мне кажется, — протянул Омер с лёгкой тревогой в голосе, — или ты немного не в духе?

Кывылджим сжала руль крепче.

— Тебе не кажется, — сказала она резче, чем хотела. — Сегодня утром приехал Абдула-бей. Поговорить и забрать  Ниляй.

— Что? — Омер перестал смеяться. — И она уехала?

— Уехала, — подтвердила Кывылджим. — А потом еще и  Чимен пришла. Стоит передо мной, глаза в пол, и просит прощения. Абдула-бей тоже что-то бормотал про простите или извините. И все просят у меня прощения! А я...

Она замолчала, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— А ты что? — осторожно спросил Омер.

— А я не хочу, чтобы они просили прощения! — вырвалось у неё. — Не нужно ничего просить, когда всё уже случилось! Когда уже столько всего было! Ниляй страдала, Чимен ушла из дома... А теперь они приходят и говорят «прости». Легко, да?

— Кывылджим, — тихо сказал Омер. — Успокойся.

— Не могу я успокоиться! — голос её дрогнул.

— Послушай меня, — он говорил мягко, но твёрдо. — Всё налаживается. Ниляй вернулась домой — это её выбор. Чимен ушла к мужу— тоже её выбор. Брат пришёл извиниться — значит, совесть проснулась. Все живы, все рядом. Хватит злиться.

Кывылджим молчала, сжимая руль. В салоне было тихо, только шум колёс и дыхание в динамиках.

— Оффф, — выдохнула она наконец, выпуская напряжение через этот короткий звук. — Ладно. Ты прав.

— Что-что я прав?  — усмехнулся Омер, и она почти физически почувствовала его улыбку. — Повтори еще раз.

— Не злоупотребляй, — буркнула она, но в голосе уже не было той резкости.

Помолчали немного.

— А ты просто так звонишь? — спросила Кывылджим, сворачивая в знакомый переулок. — Или хотел что-то?

— И просто так, и хотел, — ответил Омер. — Давай поужинаем сегодня вечером?

Кывылджим улыбнулась — впервые за этот суматошный день.

— Ммм... знаешь, — протянула она, делая вид, что раздумывает. — А я не против. Давай.

— Отлично, — в его голосе послышалась радость. — Я тебя вечером заберу. Во сколько освободишься?

— Часам к семи, наверное. Я позвоню.

— Хорошо. До встречи, Кывылджим.

— До встречи, Омер.

Она положила трубку и поймала в зеркале заднего вида собственное отражение. Глаза блестели, на губах застыла улыбка — та самая, которую она замечала на себе только после разговоров с ним.

«Вечером будет ужин», — подумала она, паркуясь у офиса. «Просто ужин. Ничего особенного».

Но сердце колотилось быстрее обычного. И это было очень даже особенным.

После встречи с Асилем у Кывылджим оставалось ещё немного времени. Часы показывали половину пятого. Она могла бы остаться в городе, заехать в кафе, полистать соцсети... Но мысли были совсем не об этом.

Она хотела домой. Хотела увидеть своего малыша, по которому уже успела безумно соскучиться. Всего несколько часов в разлуке — а сердце уже щемило.

Сев в машину, она набрала Омера.

— Привет, — сказала она, заводя двигатель. — Я уже еду домой. К семи буду свободна. Во сколько заедешь?

— Тогда к семи и заеду. — ответил Омер.

— Отлично. Тогда до вечера.

— До вечера.

Она положила трубку и улыбнулась. Вечер обещал быть тёплым.

Она приехала домой ближе к шести, как обычно застряв где-то в пробке по дороге. Солнце уже не пекло, а мягко золотило сад, заглядывая в окна. Кывылджим вышла из машины, взяла сумку и направилась к двери, предвкушая, как сейчас возьмёт Кемаля на руки, как он улыбнётся, как...

Она открыла дверь — и замерла на пороге.

Из гостиной доносился смех. Её сына. И не только.

— Агу! — радостно кричал Кемаль. — Агу-агу-агу!

— Давай, маленький, ещё шаг, — раздался голос Омера. — Ко мне. Давай!

Кывылджим заглянула в гостиную и ахнула.

Кемаль стоял на полу, держась маленькими ручками за край дивана. Его ножки в смешных носочках твёрдо упирались в ковёр, а лицо сияло от гордости. Он стоял сам. Без поддержки. А на диване, прямо перед ним, сидел Омер, протягивая к сыну руки.

— Давай, — подбадривал он. — Я здесь. Я поймаю.

Кемаль сделал шаг. Маленький, неуверенный, смешной. И сразу полетел в папины объятия.

— Папа! — закричал он, и Омер подхватил его, прижал к себе.

— Молодец, — сказал он, целуя сына в макушку. — Ты сегодня герой.

— Агу! — подтвердил Кемаль и тут же заметил маму.

— Мама! — закричал он, вырываясь из папиных рук и протягивая к ней свои маленькие ладошки. — Ма-ма-ма!

Кывылджим не помнила, как оказалась рядом. Она опустилась на ковёр и обняла сына, прижимая к себе, чувствуя его тепло, его запах, его быстрые объятия.

— Мой маленький, — прошептала она. — Как я по тебе соскучилась.

— Мама, — повторил Кемаль, обхватывая её за шею. — Мама.

Она подняла голову и посмотрела на Омера. Он сидел на диване, улыбаясь, смотрел на них.

— Ты здесь, — сказала она. — Я не ожидала.

— Я выехал раньше, — ответил он, пожимая плечами. — Думал, заеду на часок к сыну. Посмотреть, как он там. А он уже вовсю топает.

— Ты его первый шаг видел? — спросила Кывылджим.

— Видел, — кивнул Омер. — А второй уже в объятия.

Кемаль, сидя на маминых коленях, увлечённо теребил пуговицу на её пиджаке.

— Он сегодня на удивление спокойный, — сказала Кывылджим.

— Устал, — ответил Омер. — Мы тут весь двор облазили. И сад. И качели. И клумбу твою чуть не разорили.

— Что?!

— Шучу, — он улыбнулся. — Успел остановить.

Из кухни вышла Сенмез. Увидела картину — дочь на ковре с внуком, зять на диване — и заулыбалась.

— А, вы уже оба здесь, — сказала она. — Дочка, ты к ужину? Уже почти все готово.  Оставайтесь, поужинаем вместе.

Кывылджим посмотрела на Омера. Он встретил её взгляд и чуть качнул головой — едва заметно, так, чтобы только она видела. И сказал:

— Сенмез ханым, мы с Кывылджим... нам нужно поговорить. Желательно наедине.

— Ааа, — протянула Сенмез, и в её глазах вспыхнул понимающий огонёк. — Ну, раз нужно поговорить, значит, нужно.

Она взяла Кемаля из рук дочери.

— Идите-идите, — сказала она, подталкивая их к выходу. — Нечего время терять. Мы тут сами справимся. Кемаля покормим, искупаем, спать уложим. А вы идите.

— Мама, — попыталась возразить Кывылджим. — Мы же только приехали, мы успеем ещё...

— Ничего мозолить мне глаза, — отрезала Сенмез. — Идите.

Она почти вытолкала их в прихожую. Кемаль, оказавшись у бабушки на руках, засмеялся и помахал родителям ручкой.

— Папа! Мама! — сказал он, прощаясь.

Омер помог Кывылджим надеть пальто, сам накинул куртку. Они вышли из дома, и прохладный вечерний воздух тут же обнял их.Они подошли к машине. Омер открыл переднюю дверь, и Кывылджим села, поправив пальто. Он закрыл дверь, обошёл капот и уже через секунду оказался на водительском сиденье.

— Я забронировал столик в нашем любимом ресторане, ты не против?— спросил он, заводя двигатель.

— Нет, — улыбнулась Кывылджим.

Они ехали в сторону центра, как вдруг впереди замигали красные огни — один участок дороги перекрыли на ремонт. Машины выстроились в длинную ленту, и их поток замедлился до черепашьего шага.

— Вечно эти пробки, — вздохнул Омер, постукивая пальцами по рулю.

— Ничего, — ответила Кывылджим. — Или мы куда-то спешим?

И в этот момент раздался звонок. Тонкий, настойчивый, совсем не телефонный. Омер повернул голову.

— Это будильник, — объяснила Кывылджим, доставая телефон. Она нажала на экран, отключая напоминание. — Мне таблетки пора принимать.

Омер нахмурился.

— Таблетки? Какие таблетки? Ты болеешь?

В голосе его прозвучала такая тревога, что Кывылджим улыбнулась.

— Спокойно, всё в порядке. От мигрени. Доктор прописал, сказал пить по часам.

— От мигрени? — Омер выдохнул, но напряжение с лица не ушло. — Давно?

— Давно, — призналась Кывылджим. — Ещё с тех пор как Доа не стало. Стресс, переживания. Сначала редко было, а потом участилось. Но сейчас всё нормально, таблетки помогают.

Он молчал, глядя на дорогу, но Кывылджим видела, как сжалась его челюсть.

— Омер, правда, всё хорошо, — сказала она мягко. — Я справляюсь.

—  У тебя есть вода? — спросил он, перебивая.

Кывылджим заглянула в свою сумку.

— Нет, — сказала она виновато. — С собой не взяла.

— Сейчас заедем на заправку, — решительно сказал Омер. — Купим воды. И заодно что-нибудь перекусить. Ты голодна?

Кывылджим задумалась на секунду.

— Знаешь, — сказала она, — да. Немного проголодалась.

— Отлично, — Омер кивнул, будто речь шла о важном стратегическом решении. — Тогда так и сделаем.

Машина медленно ползла в пробке, но Кывылджим почему-то совсем не раздражалась. Наоборот — было уютно сидеть рядом, смотреть, как его профиль, освещённый огнями города, становится то ярче, то мягче. Слушать, как он тихо напевает что-то под музыку радио. Чувствовать его тепло.

— Ты смотришь на меня, — заметил Омер, не поворачивая головы.

— Смотрю, — не стала отрицать Кывылджим.

— И мне приятно, — сказал он.

Она улыбнулась и отвернулась к окну, пряча румянец. Впереди, сквозь вереницу машин, уже виднелась яркая вывеска заправки. Немного — и они туда заедут. Но это «немного» почему-то хотелось растянуть. Потому что сейчас, в этой пробке, в этом маленьком пространстве на двоих, было так хорошо, как не было давно.

Остановившись на заправке, они вместе вышли из машины. Вечерний воздух был свежим, с лёгким запахом бензина и далёкой городской суеты. Они направились к входу в мини-маркет.

Внутри было светло и тихо. Кывылджим сразу пошла к стеллажу с водой, взяла бутылку и попыталась открыть крышку. Та не поддавалась.

— Давай сюда, — Омер мягко забрал бутылку из её рук и одним движением открыл.

— Спасибо, — улыбнулась Кывылджим.

Она отпила глоток, потом достала из сумки баночку с таблетками. Достала одну, запила водой. Омер наблюдал за ней с лёгкой тревогой, но не сказал ни слова — только положил руку ей на спину, когда она закрывала сумку.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Тогда давай что нибудь купим, — он увлёк её к стеллажу с шоколадками и батончиками. — Выбирай.

Кывылджим засмеялась и взяла несколько плиток — тёмный шоколад, что-то с орехами, что-то с карамелью.

— Вот, хватит, — сказала она.

— И вот это, — ответил Омер и добавил ещё пару батончиков. — На дорожку.

Они вышли с заправки. В руках у Кывылджим была бутылочка воды и пара батончиков.

Омер открыл ей дверь, подождал, пока усядется, сам обошёл машину и сел за руль. Кывылджим открыла один из батончиков— с орехами и тягучей карамелью внутри. Она откусила маленький кусочек, прикрыв глаза от удовольствия.

Потом она повернулась к Омеру.

Он вёл машину одной рукой — расслабленно, уверенно. Кывылджим протянула батончик к его губам.

— Попробуй, — сказала просто.

Омер скосил глаза. На секунду удивился — такому простому, такому обычному жесту. Она делится с ним едой. Последний раз она так делала еще, когда была беременна. Тогда она часто открывала батончики, но почти никогда их не доедала.

Он улыбнулся — шире, чем планировал — и аккуратно, чтобы не задеть пальцы, откусил.

Карамель тянулась ниточкой, шоколад хрустнул на зубах.

— Вкусно, — с наслаждением сказал он.

— Знаю, — ответила она и снова откусила сама.

Он посмотрел на ее довольное лицо, и понял насколько сильно в его сердце еще, живет любовь к этой женщине.

— Только не наедайся, и не перебивай аппетит.

Они свернули с главной дороги, проехали тихим переулком и оказались у небольшого ресторана, скрытого в тени старых деревьев. Внутри горел тёплый свет, из открытых дверей доносилась живая музыка.

— Давно здесь не был, — сказал Омер, паркуясь.

— Я тоже, — ответила Кывылджим, рассматривая здание, которое за год почти не изменилось.

Он вышел из машины, обошёл капот и открыл дверь для Кывылджим. Подал руку. Она вышла, и они вместе направились ко входу.

Войдя в ресторан, их проводили к столику на террасе. Вечер был тёплым, звёзды уже зажигались над головой, а вокруг горели маленькие гирлянды, создавая уютную, почти волшебную атмосферу.

Им принесли еду и вино. Кывылджим сделала глоток, посмотрела на огни города вдалеке и почувствовала, как напряжение этого долгого дня начинает понемногу отпускать.

Омер долго молчал. Смотрел на неё, на её руки, на бокал, который она крутила в пальцах. Потом начал.

— Я хочу поговорить о Кемале, — сказал он тихо.

Кывылджим подняла глаза.

— О Кемале?

— О нас, — поправился он. — О нём. О том, как ему расти. Он заслуживает... он заслуживает полной семьи. Настоящей. Не такой, где родители живут отдельно и видятся по выходным.

Кывылджим напряглась, но промолчала.

— Я прошу у тебя прощения, — продолжал Омер, глядя ей прямо в глаза. — За всё. За то, что не был рядом, когда был нужен. За то, что ушёл, не выслушав. За то, что делал вид, что ты для меня  ничего не значишь. Я был дураком.

Он взял её за руку.

— Омер, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты не представляешь, как тяжело мне было. Где ты был, когда я нуждалась в тебе? Когда плакала по ночам? Когда не знала, где найти силы чтобы растить сына одной? Где ты был?

— Я боялся, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Я боялся, что если подпущу тебя близко... если заговорю с тобой... то вся обида пройдёт.

— И что в этом страшного? — спросила Кывылджим.

— Я не знал, как смотреть на тебя после всего, что ты сделала, — признался Омер. — Мне было тяжело. Я ушёл, оставив тебя одну с ребёнком. А потом не мог вернуться, потому что не знал, как смотреть тебе в глаза.

Он отпустил её руку, провёл пальцами по волосам.

— Я думал, что если сделаю вид, что мне всё равно, то когда-нибудь поверю в это сам. Не поверил. Только сделал больнее нам обоим.

— Ты боялся, — тихо повторила Кывылджим.

— Боялся, — кивнул он. — Боялся, что если откроюсь, ты меня не примешь. Что скажешь, что поздно. Что я заслужил эту боль.

— Заслужил, — сказала Кывылджим, но без злобы. — И я тоже заслужила. Мы оба. Но дело не в том, кто что заслужил.

— А в чём?

— В том, что мы всё ещё здесь. Всё ещё говорим. Всё ещё... цепляемся друг за друга.

Он смотрел на неё, и в глазах его было что-то, чего Кывылджим не видела уже давно.

— Я не могу без тебя, — сказал он просто. — Думал, что пройдёт. Что время лечит. Не лечит, Кывылджим. Не лечит.

Она молчала, сжимая салфетку в пальцах.

— Каждый день я просыпался и думал о тебе, — продолжал он. — Каждую ночь ты снишься. Но я не мог подойти. Потому что боялся, что ты оттолкнешь, не подпустишь к себе близко.

— И что теперь? Почему ты решился сказать мне это все сейчас?— спросила Кывылджим.

— Теперь я понял, я не могу без тебя, Кывылджим. Не хочу.

У неё на глазах выступили слёзы.

— Ты говоришь это сейчас. А завтра? Через месяц? Ты снова испугаешься и уйдёшь?

— Нет, — твёрдо сказал он. — Потому что теперь я знаю: если уйду — потеряю тебя навсегда. А я не готов тебя терять.

Она вытерла слезу.

— Ты говоришь красиво. Но слова — это просто слова.

— Я докажу, — сказал он. — Давай начнём сначала? Я не буду торопить события, не буду давить. Я просто хочу быть рядом. С тобой. С Кемалем.

— Ты хочешь быть рядом, — повторила Кывылджим. — А если не получится? Если мы снова начнём ссориться?

— Будем мириться, — сказал он. — Как раньше, помнишь? Мы умели мириться.

Она смотрела на него долго. Очень долго. Потом медленно кивнула.

— Один шанс, — сказала она. — Последний.

Он выдохнул — так, будто не дышал всё это время.

— Я не подведу, — сказал он.

— Посмотрим. Но знай, я уже так слепо, не верю каждому твоему слову.

— А я не буду врать, — ответил Омер. — Никогда больше.

Повисла тишина. Не тяжёлая — скорее, полная надежды.

— Иди сюда, — вдруг сказала Кывылджим.

Он не понял.

— Что?

— Иди сюда, — повторила она и отодвинулась, освобождая место рядом на диванчике.

Омер осторожно пересел к ней. Она сама придвинулась, положила голову ему на плечо.

— Ты пахнешь так же, — прошептала она. — Как тогда.

— Как — тогда?

— Как в первую нашу ночь. После открытия отеля... помнишь? Ты был в желто-коричневой водолазке, и от тебя пахло морем и чем-то ещё... я не знаю. Тем, что я называю домом.

Он обнял её, прижимая крепче.

— Я так скучал по тебе, — сказал он. — По твоему голосу. По тому, как ты говоришь «hayatım». По твоему смеху.

— Я тоже скучала, — ответила она. — Даже когда злилась. Даже когда ненавидела.

— Ненавидела?

— Иногда, — призналась она. — Но недолго. Потом снова любила.

Он поцеловал её в макушку.

— Как думаешь, у нас получится? — спросила Кывылджим.

— Должно, — ответил он. — Нам есть ради кого, строить семью.

— Надеюсь, — прошептала она.

Они сидели на террасе, обнявшись, под звёздами и гирляндами. Еда давно остыла, но им было всё равно.

Они выпили достаточно, чтобы забыть про руль, но недостаточно, чтобы потерять себя. Кывылджим чувствовала, как пальцы расслабились, как плечи опустились на пару сантиметров, как страх сделал шаг назад. Она смотрела на огни города — они мерцали, как россыпь забытых обещаний.

— Я не хочу возвращаться, — сказала она тихо.

Омер повернулся к ней. В его глах отражались те же огни, но смотрел он только на неё. Он всегда смотрел только на неё, даже когда делал вид, что нет.

— Поехали ко мне? — спросил он.

Она не стала играть. Не стала делать вид, что нужно подумать. Секунда — и она кивнула.

— Поехали.

Такси приехало быстро, словно город понял: нельзя заставлять ждать тех, кто и так слишком долго ждал друг друга. Они сели на заднее сиденье, и между ними сразу сплелись пальцы.

Квартира Омера встретила их полумраком и тишиной. Он помог Кывылджим снять пальто. Повесил на вешалку. Поправил воротник её пиджака, хотя в этом не было нужды. Просто хотелось прикоснуться.

— Пойдём, — сказал он, снова беря её за руку. — Покажу тебе спальню. А заодно, и ремонт обсудим.

Кывылджим улыбнулась в ответ — той улыбкой, которая рождается где-то в районе солнечного сплетения.

— Пойдём. Я хочу посмотреть, что там нужно переделать.

Он повёл её по коридору, но они почти не прошли. Он остановился, прижал её к стене — осторожно, но так, что она почувствовала: он боится, что она исчезнет. А потом поцеловал.

Долго. Глубоко. Так, что она забыла, как дышать. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до тепла его ладони на её талии, до звука собственного сердца, которое стучало где-то в горле.

Не отрываясь от её губ, он нащупал край пиджака. Стянул с плеч. Ткань упала на пол бесшумной тенью.

— Омер... — выдохнула она.

Он не ответил. Только углубил поцелуй, и мир за её закрытыми веками взорвался золотыми искрами.

Потом он отстранился ровно настолько, чтобы потянуть вверх тонкую майку. Шёлк скользнул по коже, обнажая живот, рёбра, кружево бюстгальтера. Она подняла руки, помогая ему, и майка присоединилась к пиджаку где-то у их ног.

Он замер на секунду, глядя на неё. В полумраке коридора её кожа светилась — бледная, нежная, покрытая мурашками от его дыхания.

— Какая же ты красивая, — сказал он хрипло. — Самая красивая.

И снова прижал к стене, целуя уже не губы — шею, ключицы, ложбинку между грудью, туда, где кружево встречалось с кожей.

Её пальцы тем временем жили своей жизнью. Пиджак упал на пол. Она потянулась к рубашке — тонкий хлопок, тёплый от его тела.

Пуговицы поддавались не сразу. Её пальцы дрожали, но не от холода. Она расстегнула первую, вторую, третью, не торопясь, наслаждаясь тем, как под тканью открывается его грудь. Он дышал часто — так же часто, как она.

Когда рубашка упала на пол, Кывылджим провела ладонями по его плечам, по ключицам, по твёрдой груди. Он замер под её прикосновением.

Он сделал шаг назад, потянул её за собой. Ещё шаг. Ещё. Они двигались по коридору медленно, потому что каждые несколько шагов он снова прижимал её к стене и снова целовал — жадно, глубоко, так, что она начинала дрожать.

К спальне они подошли почти раздетыми.

На ней — брюки и кружево. На нём — брюки.

Спальня встретила их темнотой и запахом его одеколона — того самого, который она вдыхала сегодня в такси, прижимаясь к его плечу. Он не стал включать свет. Только свет из окна лёг на кровать золотым прямоугольником.

Он бережно уложил её на прохладную простыню. Простыня была мягкой, холодок побежал по спине, но это было приятно — контраст между прохладной тканью и жаром его рук.

Он опустился на колени у края кровати. Взял её левую ногу — туфля с тихим щелчком упала на пол. Потом правая. Ещё один щелчок.

Его пальцы скользнули выше, к ремню брюк. Он расстегнул пуговицу, потянул молнию — медленно, чтобы она слышала каждый звук. Брюки сползли по ногам, и он стянул их осторожно, помогая ей приподнять бёдра.

Она осталась только в кружеве — и в его взгляде.

А потом его губы коснулись её ступни.

Самый лёгкий поцелуй — почти невесомый, как шепот. Потом второй, повыше — к щиколотке. Третий — к икре, где кожа особенно тонкая и каждый поцелуй отзывается током где-то внизу живота.

Кывылджим выгнулась, вцепилась пальцами в простыню.

Он целовал её ноги — не торопясь, впитывая каждое мгновение. Губы скользили выше: колено, нежная кожа с внутренней стороны бедра, ещё выше, ещё ближе.

Она почувствовала его дыхание там, где кружево заканчивалось и начиналось ожидание.

— Омер... — прошептала она, и голос сорвался.

Он поднял голову, посмотрел на неё снизу вверх — тёмные глаза блестели в полумраке.

— Я ждал слишком долго, — сказал он тихо. — Я никуда не спешу.

И снова поцеловал — уже не ногу, а живот, чуть выше пупка, потом ложбинку между рёбер, потом край кружева на груди.

Его пальцы скользнули по её спине — туда, где застёжка бюстгальтера держала кружево на месте. Один щелчок. Лямки упали с плеч, и он медленно, потянул ткань вниз.

Её грудь предстала перед ним — мягкая, нежная, с уже затвердевшими от ожидания и прохладного воздуха сосками.

Омер замер на мгновение. В полумраке комнаты она была похожа на картину. Реальность оказалась прекраснее.

— Боже... — выдохнул он так тихо, что это было почти молитвой.

И склонился к ней.

Его губы коснулись сначала ложбинки между грудью — нежно, почти невесомо. Потом правой груди — там, где кожа особенно тонкая и каждый миллиметр помнит прикосновение. Он целовал её медленно, со вкусом, будто пробовал дорогое вино.

Его язык описал круг вокруг соска — сначала широкий, потом уже, потом накрыл его целиком. Кывылджим выгнулась на простыне, пальцы вцепились в его волосы.

— Омер...

Он услышал этот стон и повторил. Снова. И снова. Его губы втянули сосок, играя с ним — то нежно, то чуть требовательнее, заставляя её забыть, как дышать. А язык рисовал немыслимые узоры, от которых низ живота начинал пульсировать.

Тело Кывылджим больше ей не принадлежало. Оно стало его инструментом, его музыкой, его языком.

Он целовал грудь, играл с сосками — поочерёдно губами и пальцами — и чувствовал, как её дыхание сбивается, как бёдра начинают двигаться в каком-то инстинктивном ритме.

И тогда его левая рука скользнула ниже.

Его пальцы нашли край трусиков — тонкое кружево, уже влажное от желания. Он не торопился. Его палец медленно скользнул под ткань — сначала один, потом второй. И наконец нащупал то самое место, где она была горячей, чем могло быть любое пламя.

Он вошёл в неё одним пальцем — медленно, почти лениво, давая привыкнуть, расслабиться, открыться.

Кывылджим застонала громче. Её бёдра приподнялись навстречу, впуская его глубже.

— Ты такая мокрая, — прошептал он ей в грудь, не отрывая губ от соска. — Такая тёплая... Я чувствую, как ты хочешь меня.

Его палец двигался внутри — медленно, размеренно, исследуя каждый миллиметр, запоминая, где она сжимается сильнее, где замирает от удовольствия.

Она слышала только его дыхание. Чувствовала только его пальцы. И хотела только одного: чтобы это никогда не заканчивалось.

— Омер, пожалуйста... — прошептала она, сама не зная, о чём просит. Больше? Глубже? Или чтобы он не останавливался никогда?

Он поднял голову, посмотрел на неё — затуманенные глаза, раскрасневшиеся щёки, прикушенную губу.

— Что, любимая? — спросил он хрипло, и его палец внутри сделал движение, от которого мир перед её глазами поплыл. — Скажи, что ты хочешь.

Но слов уже не было. Были только стоны, простыня, сжатая в кулаках, и его имя, срывающееся с губ как единственное слово, которое ещё имело значение.

Её тело выгнулось мостом когда он раздвинул пальцы, слегка растягивая её, Кывылджим вскрикнула. Негромко. Потерянно. И тут же мир взорвался белым светом.

Первая волна накрыла её внезапно — сильная, жаркая, идущая откуда-то из самого низа живота и расходящаяся по всему телу теплом. Она сжимала простыню, выгибалась, дрожала, а он не убирал пальцы — только замедлил движение, помогая ей прожить каждую секунду этого долгожданного освобождения.

— Да... да... — выдохнула она, когда спазмы начали стихать.

Её дыхание было рваным, грудь вздымалась и опускалась, на лбу выступила лёгкая испарина. Она лежала с закрытыми глазами, ловя ртом воздух, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует отголосками удовольствия.

Омер смотрел на неё. На то, как она прекрасна в этот момент — растерянная, открытая, принадлежащая только ему. Он медленно убрал пальцы, потом поднялся с колен.

Звук расстёгиваемой молнии показался Кывылджим очень громким в тишине спальни. Она приоткрыла глаза и увидела, как он стягивает брюки. Его член стоял твёрдый и напряжённый, готовый. Омер не скрывал своего желания — оно пульсировало в каждом его движении.

Он наклонился к ней, потянул за край кружевных трусиков. Секунда — и они присоединились к остальной одежде на полу. Теперь она лежала перед ним полностью обнажённая — ни ткани, ни защиты, ни стен. Только кожа к коже.

— Посмотри на меня, — тихо попросил он.

Она послушалась. В его глазах было что-то первобытное и одновременно бесконечно нежное.

Он навис над ней, раздвинул её бёдра коленом, одной рукой направил себя к её входу.Коснулся влажной плоти — и Кывылджим замерла. Он тоже замер. Секунда. Две.

А потом он вошёл.

Медленно. На всю глубину. Без спешки — так, чтобы она почувствовала каждый миллиметр, каждое движение, каждую секунду этого возвращения домой.

Кывылджим выдохнула — долго, протяжно — и обхватила его ногами за талию, впуская ещё глубже, насколько это было возможно. Он заполнил её целиком. И это было правильно. Это было то, чего они оба ждали.

Он начал двигаться.

Сначала плавно — длинные, глубокие толчки, от которых у неё подкашивались колени. Он смотрел на неё сверху вниз, гладил большим пальцем щёку, проводил по губам. А потом ускорился.

— Омер... да... — прошептала она, пальцами вцепившись в его плечи.

Он слушал её тело. Когда она начинала дышать чаще, когда её бёдра начинали двигаться навстречу — он замедлялся. Переходил на почти ленивые, тягучие движения, заставляя её стонать от нетерпения.

— Не надо... не останавливайся... — просила она, и голос её дрожал.

— Хочу, чтобы ты чувствовала дольше, — отвечал он хрипло и снова ускорялся.

То быстрее — так, что кровать начинала тихо поскрипывать в такт его движениям. То медленнее — почти невесомо, лишь слегка покачивая бёдрами.

— Быстрее... — выдохнула она, когда он снова замедлился.

Он послушался. Вошёл резче, глубже, почти жёстко. Кывылджим вскрикнула — но это был крик наслаждения, не боли.

— Глубже, — прошептала она, и он подался вперёд, насколько позволяло тело, чувствуя, как она сжимается вокруг него.

Она уже была на грани. Несколько раз. Она чувствовала, как внутри закручивается тугой узел удовольствия — но каждый раз, когда это должно было случиться, он замедлялся. Менял ритм. Выходил почти полностью и входил снова медленно, не давая ей упасть в пропасть.

— Омер, пожалуйста... я больше не могу... — она уже не шептала, она плакала — от переизбытка чувств, от напряжения, от того, как сильно она этого хотела.

Он сам был на пределе. Его дыхание сбилось, на лбу выступили капли пота, мышцы напряжены до предела. Он хотел продлить это — чувствовать её вокруг себя, её стоны, её руки, вцепившиеся в его спину. Но тело имело свои планы.

Он почувствовал, что больше не выдержит.

— Сейчас, — выдохнул он. — Сейчас, родная...

И он перестал играть.

Он вошёл в неё резко, глубоко, сильно — и больше не сдерживался. Его движения стали быстрыми, почти отчаянными, он вбивался в неё снова и снова, и на этот раз не останавливался.

Кывылджим кончила первой.

Волна накрыла её мгновенно — сильнее, чем в первый раз, ярче, дольше. Она выгнулась, вскрикнула — громко, не стесняясь. Её тело содрогалось в конвульсиях наслаждения, она сжималась вокруг него так сильно, что он едва мог двигаться.

И этого оказалось достаточно.

Омер кончил следом — с глухим стоном, уткнувшись лицом в её шею. Его тело напряглось, выгнулось, и тепло разлилось внутри неё — горячо, обильно. Он чувствовал, как она продолжает сжиматься вокруг него, продлевая его удовольствие, как собственное тело отдаёт ей всё до последней капли.

Он упал на неё — не раздавив, а накрыв собой, как одеялом. Тяжело дышал в её волосы. Она гладила его по спине — мокрой, горячей.

— С ума меня сводишь, — прошептал он ей в плечо.

— Ты первый начал, — ответила она с улыбкой в голосе, хотя сил улыбаться уже почти не было.

Он приподнялся на локтях, посмотрел на неё — растрёпанную, красную, с прикушенными и распухшими губами. Самую красивую женщину в мире.

— Ты моя, — сказал он. Не спросил. Объявил.

— Твоя, — согласилась она.

Он поцеловал её — нежно, почти целомудренно после всего, что только что было. И остался внутри неё, не желая разрывать эту связь даже на секунду.

Они лежали так долго. А потом он перевернулся на спину, утянув её за собой, и Кывылджим устроилась у него на плече, чувствуя, как его сердце постепенно замедляет бег.

За окном поднимался рассвет. Но никому из них не хотелось смотреть в окно. Они смотрели друг на друга — и видели всё, что искали.