«Чужой среди своих»
Дорогие читатели!
Небольшое предупреждение перед началом: я не уверена, упоминались ли в сериях имена родителей второго мальчика, поэтому в этой главе я дала им имена, которые придумала сама.
И да, готовьте чай и печеньки, потому что глава вышла не маленькая! Очень надеюсь, что она увлечет вас с головой и вы не заметите объема.
Приятного чтения!
—————————————————————————
Солнце уже взошло, но в доме Кывылджим царил привычный утренний полумрак. На улице начинался шумный стамбульский день, а здесь, в гостиной, время текло медленно, подстраиваясь под ритмы маленького Кемаля.
Кывылджим, собранная сидела на краю дивана. Но уйти она не могла. Кемаль, её чудо с пухлыми щечками, только что проснулся и требовал маминого тепла.
— Ну всё, всё, моя радость, — шептала Кывылджим, прижимая сына к груди. Малыш, пахнущий молоком и детским кремом, возился у неё на руках, хватая пуговицу её пиджака.
Рядом, сидела Сенмез-ханым. Она смотрела на дочь и внука с той особой, мудрой и всепрощающей нежностью, на которую способны только матери.
— Посмотри на него, Кывылджим, — тихо сказала она, кивая на Кемаля. — Вылитый Омер. Такая же упрямая складка на лбу, когда недоволен.
Кывылджим хмыкнула, но ничего не ответила. Она старалась не думать об Омере.
— Мам, он просто капризничает, — мягко возразила Кывылджим, целуя Кемаля в макушку. — И характер у него мой.
Телефон, лежащий рядом, завибрировал, разрывая уютную тишину. Кывылджим глянула на экран. Незнакомый номер, но определитель показывал название больницы.
Сердце почему-то пропустило удар. Она нажала на ответ.
— Алло?
— Госпожа Кывылджим, здравствуйте. Вас беспокоят из больницы. По поводу результатов теста ДНК, который вы сдавали.
Кывылджим похолодела. Тест ДНК. Она уже и забыла о той дурацкой истории.
— Да, я слушаю, — её голос сел.
— Нам нужно, чтобы вы приехали лично. Результаты готовы, и ситуация... очень срочная. Обсудить это по телефону мы не можем.
— Но что случилось? — Кывылджим прижала Кемаля крепче, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Всё в порядке?
— Вам обязательно нужно приехать вместе с господином Омером. Вместе. Как можно скорее. Мы ждем вас.
В трубке раздались короткие гудки.
Кывылджим уставилась на телефон, не в силах пошевелиться. Мир вокруг сузился до размеров экрана. «Вместе с Омером. Срочно».
— Дочь, что случилось? Кто звонил? — Сенмез-ханым поставила чашку с чаем на стол, её лицо побледнело.
Кывылджим медленно перевела взгляд на мать, потом на Кемаля. Сын смотрел на неё ясными, чистыми глазами и улыбался беззубым ртом, пуская слюни на её пиджак. Такой родной. Такой любимый.
— Это из больницы, мама, — прошептала она. Голос её дрожал. — По поводу ДНК. Говорят, это срочно.
Тишина в комнате стала звенящей. Сенмез побледнела ещё сильнее, её рука метнулась ко рту.
— ДНК? Зачем? — женщина замерла, не сводя глаз с внука. А потом в её глазах мелькнул тот самый ужас, который только начинал закрадываться в душу Кывылджим. — Дочка... а если... если Кемаль не наш?
Кемаль на руках у Кывылджим вдруг захныкал, будто почувствовав напряжение матери. А Кывылджим сидела, окаменев, глядя на сына. Перед глазами пронеслось лицо Омера, его упрямая складка на лбу, о которой только что говорила мама.
«Вылитый Омер», — эхом отдались в голове её слова.
А если нет?
Теплое тельце сына вдруг показалось ей чужим. Всего на секунду, на долю мгновения, но этой доли хватило, чтобы её сердце разорвалось от невыносимой, животной боли. Она посмотрела на Кемаля так, будто видела его впервые.
— Мамочка... — прошептала она, обращаясь непонятно к кому: к своему ребенку или к своей матери. — Я должна позвонить Омеру.
Она набрала номер дрожащими пальцами. Гудки казались бесконечными.
— Алло, Кывылджим? — раздался в трубке его глубокий, спокойный голос.
— Омер, — выдохнула она, чувствуя, как по щеке течет одна-единственная, предательская слеза. — Нам нужно срочно встретиться. Из больницы пришли результаты ДНК. Сказали приехать вместе. Немедленно.
В трубке повисла тяжёлая пауза.
— Хорошо. Я буду через двадцать минут, — наконец ответил он, и в его голосе впервые за долгое время проскользнули те нотки, которые она помнила — тревога и страх.
Связь прервалась. Кывылджим прижала Кемаля к себе так сильно, что малыш захныкал громче.
— Тише, тише, родной, — зашептала она, раскачиваясь, но слёзы уже душили её. — Что бы ни случилось... что бы ни случилось...
Она не могла закончить фразу. Потому что не знала, сможет ли пережить то, что могло случиться. Солнце за окном светило так же ярко, но для Кывылджим этот день только что погрузился во мрак.
Они приехали в больницу. Кывылджим выскочила из такси, даже не расплатившись как следует, водитель крикнул что-то вслед, но она не слышала. Она вообще ничего не слышала, кроме оглушительного стука собственного сердца.
Она вбежала в холл, чуть не споткнувшись о порожек, и увидела его.
Омер стоял в конце длинного больничного коридора. Он уже заметил её. И сделал шаг навстречу.
Они сошлись посередине этого стерильного, пахнущего лекарствами коридора. Омер выглядел так, будто не спал несколько ночей. Под глазами залегли тени, губы плотно сжаты.
— Ты одна? — спросил он хрипло. — Где Кемаль?
— С мамой, — выдохнула Кывылджим. — Омер... мне страшно.
Он ничего не ответил. Только сжал её локоть — жест, который означал «я рядом ». Потом разжал пальцы и толкнул дверь кабинета.
Внутри их ждали. Врач сидел за столом, перебирая какие-то бумаги. Когда они вошли, он поднялся, жестом пригласил садиться, но Кывылджим осталась стоять. Омер стоял рядом, почти вплотную.
— Господин Омер, госпожа Кывылджим, — начал врач глухо. — Спасибо, что приехали так быстро. Я понимаю, эта ситуация... она тяжелая для всех.
— Говорите, — оборвал его Омер. — Просто говорите.
Врач помолчал, собираясь с духом, и положил перед ними на стол распечатку. Сверху крупными буквами: «Заключение молекулярно-генетической экспертизы».
— Тест ДНК, который вы сдали, проведен дважды, с максимальной точностью, — голос врача звучал ровно, но в нём чувствовалась горечь. — Результат однозначен. Ребенок, зарегистрированный при рождении как Кемаль Унал, сын Омера Унала и Кывылджим Унал... не является вашим биологическим ребенком. Вероятность родства — ноль процентов.
Слова падали в тишину, как камни в воду. Кругом расходилась рябь, и Кывылджим чувствовала, как эта рябь разрывает её изнутри.
— Что? — выдохнула она. — Нет. Этого не может быть.
— Мне очень жаль, — врач опустил глаза. — Видимо, в день родов произошла ошибка. Такое случается крайне редко, но...
— Ошибка? — Кывылджим шагнула вперед, голос её сорвался на крик. — Какая ошибка?! Я кормила его! Я ночей не спала! Я знаю каждую его родинку, каждый его вздох! Он мой! Слышите? МОЙ!
Омер положил руку ей на плечо, пытаясь удержать, но она сбросила её. В глазах врача стояла немая мольба о прощении.
— Мы сделаем всё возможное, чтобы вернуть вам вашего биологического ребенка, — сказал он тихо. — Сейчас я приглашу заведующего отделением, он объяснит дальнейшие шаги. Прошу вас, подождите несколько минут.
Врач вышел, прикрыв дверь. И в ту же секунду Кывылджим рухнула.
Ноги подкосились, она осела бы на пол, если бы Омер не подхватил её. Он усадил её в кресло, присел рядом на корточки, заглядывая в лицо.
— Кывылджим, посмотри на меня, — он взял её лицо в ладони. — Слышишь? Мы разберемся.
Но она его не слышала. Из глаз хлынули слёзы — крупные, соленые, беззвучные. Она закрыла лицо руками, плечи её затряслись.
— Омер... — всхлипнула она сквозь рыдания. — Как мы это сделаем?
— Кывылджим...
— Я же чувствую его! — она подняла на него мокрые, покрасневшие глаза. — Я чувствую, что он мой! Он пахнет мной! Он просыпается, когда я вхожу в комнату! Он тянет ко мне руки! Омер, как я смогу отдать его? Как я смогу посмотреть в глаза той женщине, которая растила... которая растила нашего?
Она разрыдалась в голос, уткнувшись ему в плечо. Омер обнял её, прижал к себе крепко-крепко, одной рукой гладя по спине, другой — по голове, как маленькую.
— Тише, тише, моя девочка, — шептал он, и голос его срывался. — Я с тобой. Я рядом.
— Я не отдам его, — мычала она сквозь слёзы ему в пиджак. — Омер, я не отдам. Пусть он не по крови, но он мой. Он мой сын. Я растила его месяцами. Я люблю его больше жизни.
Омер молчал. Он просто держал её, чувствуя, как дрожит её тело, и внутри у него самого всё разрывалось на части. Он вспомнил, как впервые взял Кемаля на руки — крошечный комочек, который сжал его палец и не отпускал. Вспомнил, как Кывылджим смеялась, когда малыш впервые ей улыбался. Вспомнил, как они втроём лежали на кровати, и Кемаль сопел между ними.
— Мы справимся, — прошептал он ей в волосы, хотя сам не знал, как. — Что бы ни случилось... мы справимся. Вместе.
— Я не могу, Омер. Я не могу просто сидеть и ждать, — бормотала она, сжимая и разжимая пальцы. — Сейчас сюда войдут какие-то люди и начнут говорить про документы, про обмен, про то, что "так будет лучше". А я... я...
Она встала. Медленно, словно тело вдруг стало чужим и непослушным. Подошла к окну. Уперлась ладонями в холодный подоконник, лбом прижалась к стеклу, пытаясь отдышаться. В висках стучало, перед глазами плыли темные круги. Слыша шаги позади она развернулась, оперевший о подоконник.
Омер подошел к ней, встал напротив, загораживая собой весь остальной мир.
— Кывылджим, посмотри на меня, — сказал он тихо, но властно. — Дыши. Просто дыши.
Она подняла на него глаза. Такие родные, такие любимые. Сейчас в них плескалась такая боль, что у Омера сердце сжалось в кулак.
Она стояла, пытаясь выровнять дыхание, но вдруг ее лицо резко побледнело. Еще секунду назад она смотрела на него, а в следующую — ее зрачки расширились, веки дрогнули, и она начала заваливаться назад.
— Кывылджим!
Омер рванул вперед, подхватил ее за секунду до того, как она рухнула на пол. Тело ее обмякло, голова безвольно запрокинулась. Он поднял ее на руки — легкую, почти невесомую — и бережно опустил в кресло, сам присел рядом на корточки.
— Кывылджим! — он похлопал ее по щекам, в голосе зазвенела паника. — Ты слышишь меня? Открой глаза!
Она застонала, веки дрогнули, но глаза не открылись.
Омер вскочил. Нужно было звать врача, медсестру, кого угодно. Он рванул к двери, но в ту же секунду почувствовал, как что-то сжало его запястье.
— Не уходи...
Голос Кывылджим был слабым, едва слышным, но пальцы вцепились в его руку мертвой хваткой.
Омер обернулся. Она сидела в кресле, бледная как мел, с трудом удерживая голову прямо, но смотрела на него с такой мольбой, что у него подкосились колени.
— Не оставляй меня одну, — прошептала она, и нижняя губа ее задрожала. — Пожалуйста. Только не сейчас. Я не вынесу... если останусь одна.
Омер замер. Секунду боролся с собой — инстинкт кричал, что нужно бежать за помощью. Но этот взгляд... Этот взгляд пригвоздил его к месту.
Он вернулся. Опустился перед ней на колени, прямо на холодный кафельный пол, и взял ее руки в свои. Ее пальцы были ледяными.
— Я здесь, — сказал он хрипло. — Я никуда не уйду. Слышишь? Я с тобой.
Кывылджим часто-часто задышала, пытаясь справиться с подступающей дурнотой. Слезы снова потекли по щекам — бессильные, горькие.
— Я думала, что уже все пережила, — прошептала она, глядя куда-то сквозь него. — Смерть дочери, развод, одиночество, эти бесконечные ночи... Я думала, это была самая большая боль. А сейчас...
Она сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе.
— А сейчас... Омер, если у меня заберут Кемаля... я умру. Просто умру. Прямо здесь.
—Кывылджим, у нас теперь будет два сына, нам отдадут нашего, родного, — твердо сказал Омер, сжимая ее ладони. — Все будет хорошо, ты полюбишь его, а я буду рядом.
Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
— Ты правда будешь со мной? — спросила она тихо, как ребенок, который боится, что его обманут. — Ты не уйдешь?
— Правда, — ответил он, не раздумывая ни секунды. И уже поднимался с пола усаживаясь в кресло рядом, продолжая держать не за руки.
Кывылджим подняла голову, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и посмотрела на Омера. В её глазах, сквозь боль и отчаяние, горело что-то новое. Бешеное. Материнское.
— Мне страшно Омер. Я не смогу его отдать, — повторила она твёрдо. — Никому.
И Омер, глядя на неё, понял, как сильно она сейчас нуждалась в нем, в его поддержке.
Дверь кабинета была закрыта, но за ней уже слышались приближающиеся голоса. В этот момент за дверью раздался уверенный стук, и в кабинет вошел заведующий отделением. Но Омер не обернулся. Он продолжал сидеть держа Кывылджим за руки, и смотрел только на нее.
— Мы слушаем, — бросил он через плечо, не меняя позы. — Говорите.
Кывылджим перевела дыхание, выпрямилась в кресле и, не выпуская его руки, подняла глаза на вошедшего. В ее взгляде читалась решимость, рожденная из самого отчаяния.
Заведующий отделением говорил так, будто диктовал рецепт на лекарство. Сухо, по пунктам, без эмоций.
— Проведено повторное исследование с участием всех сторон. Ваш биологический ребенок, госпожа Кывылджим, — мальчик, родившийся у семьи Айдын. Их ребенок, соответственно, находится у вас. Произошла ошибка в палате интенсивной терапии. Мы признаем свою полную ответственность.
Кывылджим сидела в кресле, вцепившись в подлокотники так, что побелели костяшки. Омер сидел рядом, положив руку ей на плечо. Она не плакала. Слезы кончились. Внутри была только выжженная пустота и гулкая, звенящая тишина.
Мужчина прокашлялся, и продолжил тем же ровным тоном:
— Мы связались с семьей Айдын. Они... — он запнулся, впервые проявив хоть какую-то человеческую эмоцию, — они очень хотят поскорее забрать своего ребенка. Они предлагают провести обмен завтра. В первой половине дня.
— Завтра? — голос Омера прозвучал резко, как пощечина. — Вы с ума сошли?
— Господин Омер, я понимаю ваши чувства, но семья Айдын настаивает. Они говорят, что каждый лишний час вдали от родного ребенка для них пытка. Они требуют как можно скорее...
— Требуют?! — Кывылджим вскочила с кресла. Глаза ее горели лихорадочным огнем. — Они требуют забрать у меня моего сына? Кемаля? Завтра?
Она зашагала по кабинету, теперь уже не шатаясь, а чеканя шаг, как солдат на плацу.
— А вы подумали о Кемале? — голос ее звенел. — О том, что для него завтра — это просто еще один день? Что он проснется, будет ждать моей груди, моего голоса, моих рук? А вместо этого придут чужие люди и заберут его в чужой дом?
— Госпожа Кывылджим, мы обязаны учитывать интересы всех сторон...
— Молчите! — оборвала она. Омер шагнул к ней, но она выставила руку, останавливая его. — Вы уже наделали ошибок. Вы перепутали наших детей при рождении. Вы лишили нас десяти месяцев с нашим родным сыном! И теперь вы смеете указывать нам, когда и как мы должны добить наших детей?!
В кабинете повисла тяжелая тишина. Мужчина побледнел и промокнул лоб платком.
Кывылджим остановилась, перевела дыхание и посмотрела на Омера. В ее взгляде было что-то, отчего у него защемило сердце. Она была сломана, но не побеждена.
— Омер, — сказала она тихо, но так, что услышали все. — Я больше никогда не переступлю порог этой больницы. Ни ногой.
Он молча кивнул, принимая ее решение без вопросов.
Она повернулась к мужчине. Голос ее звучал ровно, как лезвие ножа:
— Процесс передачи детей будет проходить не здесь. Не на вашей территории, где вы уже один раз все испортили. Передача состоится завтра в нашем доме.
— Но госпожа Кывылджим, это не совсем соответствует процедуре... — попытался возразить мужчина.
— Мне плевать на ваши процедуры! — отрезала она. — Вы хотите, чтобы мы отдали им Кемаля? Хорошо. Но Кемаль проведет эту ночь в своей кроватке, в своей комнате, со своими игрушками. Он проснется в своем доме. А завтра... завтра пусть приходят.
Она замолчала, и в тишине было слышно, как стучит настенные часы.
— И еще, — добавила она, глядя мужчине прямо в глаза. — Нашего сына. Нашего родного мальчика. Они привезут его к нам. В наш дом. Я хочу увидеть его. Взять на руки. Впервые за десять месяцев.
Мужчина открыл рот, чтобы что-то сказать, но Омер шагнул вперед, загораживая Кывылджим.
— Вы все слышали, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Завтра. В нашем доме. В присутствии нас обоих. И никаких полицейских, никаких опекунов, никаких посторонних. Только родители. С обеих сторон.
Он взял Кывылджим за руку.
— Мы уходим. Если у вас есть вопросы — звоните моему адвокату.
Он повел ее к выходу. У двери Кывылджим остановилась, обернулась и бросила последний взгляд на мужчину в черном костюме, в больнице которого одной ошибкой перечеркнули десять месяцев ее жизни.
— Вы даже не представляете, что вы сделали, — тихо сказала она. — Надеюсь, вам никогда не придется это узнать на своей шкуре.
Дверь за ними закрылась.
В коридоре Кывылджим вдруг остановилась и прислонилась к стене. Омер испуганно шагнул к ней:
— Кывылджим! Что с тобой? Вызвать врача?
— Нет, — она покачала головой. — Просто... дай мне минуту.
Она закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. Потом открыла глаза и посмотрела на Омера.
— Нам нужно ехать домой, — сказала она. — К Кемалю. У нас с ним последняя ночь.
У Омера перехватило горло.
— Кывылджим...
— Молчи, — она коснулась пальцами его губ. — Не надо ничего говорить. Просто поедем со мной. Пожалуйста.
Он кивнул, и они вышли из больницы под яркое, равнодушное солнце, которое светило так же, как светило всегда, будто ничего не случилось.
Машина остановилась у знакомого дома. Кывылджим смотрела на окна. Там был Кемаль. Её мальчик. На одну последнюю ночь.
Омер обошел машину, открыл ей дверь, подал руку. Она взялась за неё, как за спасательный круг, и позволила помочь себе выйти. Ноги не слушались, но она должна была идти. Должна была увидеть его.
Кывылджим вошла в гостиную и остановилась на пороге.
Сенмез сидела на диване, а у неё на коленях, лицом к ней, сидел Кемаль. Малыш был полон энергии, тянул ручки к бабушкиному лицу, хватал её за нос, за серьги, что-то радостно гудел и заливался смехом, когда Сенмез делала вид, что хочет его укусить.
— А кто это у нас такой красивый? — ворковала Сенмез, целуя его пухлые щёчки. — А кто это у нас бабушкин сладкий? Кто тут самый любимый мальчик на свете?
— Ага-ага-ага! — отвечал Кемаль, довольно дрыгая ножками и хлопая ладошками по бабушкиным рукам.
Картина была такой мирной, такой счастливой, такой родной, что у Кывылджим подкосились ноги. Она прислонилась к косяку, не в силах сделать шаг.
Сенмез подняла глаза и, увидев лицо дочери, замерла. Её руки инстинктивно крепче прижали внука.
— Дочка? — тихо спросила она. — Что случилось? Что сказали в больнице?
Кывылджим не ответила. Она пересекла комнату, не чувствуя под собой ног, остановилась перед матерью и протянула руки к сыну.
— Мамочка, дай мне его, — голос сорвался на шепот. — Пожалуйста.
Сенмез, ничего не понимая, но повинуясь выражению лица дочери, осторожно передала малыша. Кемаль, увидев маму, радостно загудел и сразу вцепился ей в волосы.
— Мама-мама-мама! — залепетал он, довольный, что самый родной человек вернулся.
Кывылджим рухнула на диван, прижимая сына к себе так сильно, будто его хотели отнять прямо сейчас. Она закрыла глаза и вдохнула. Тот самый запах — молоко, детский крем, сон, тепло. Запах её жизни.
— Сыночек мой, — зашептала она, раскачиваясь вперед-назад. — Мальчик мой родной. Ты мой. Только мой. Слышишь? Мама тебя никому не отдаст. Никому.
По щекам потекли слезы, но она не вытирала их. Она целовала его макушку, его лобик, его кулачки, сжимающие её кофту.
— Я тебя так люблю, — шептала она. — Так люблю, что сердце разрывается. Ты моё сердце. Ты моя душа. Мой маленький...
Кемаль, чувствуя мамины слезы, вдруг перестал улыбаться. Он посмотрел на неё серьёзно, нахмурил бровки и потянулся маленькой ладошкой к её щеке, вытирая слезу. Совсем как взрослый.
— Мама, — сказал он тихо и ткнулся мокрым ртом ей в щёку — поцеловал.
Кывылджим разрыдалась в голос, уткнувшись ему в плечо.
Омер стоял около дивана, наблюдая за этой картиной, и чувствовал, как в горле встает ком. Он видел, как Кывылджим, сильная, гордая, которая никогда не привыкла показывать слабости, сейчас разваливается на части, пытаясь удержать последние мгновения с сыном.
Севиляй замерла прикрывая рот рукой, не зная, куда деваться от этой чужой боли.
Сенмез поднялась с дивана, не в силах усидеть.
— Омер, — тихо спросила она, — Что там? Скажи мне правду. Я мать, я должна знать.
Омер посмотрел на пожилую женщину, на её седые волосы, на руки, которые заботились о его бывшей жене и Кемале, и понял, что не имеет права врать.
— Сенмез-ханым, — начал он глухо. — Результаты ДНК пришли. Кемаль... он не наш. Не наш с Кывылджим. Наш сын растет в другой семье. А Кемаля... завтра заберут.
Тишина повисла в комнате такая плотная, что её можно было резать ножом. Даже Кывылджим перестала шептать, только сильнее прижала к себе сына.
Сенмез побелела. Её лицо из розового стало серым за одну секунду. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но звук не вышел. Рука метнулась к сердцу, глаза расширились от ужаса, и она начала медленно оседать.
— Мама! — закричала Кывылджим, вскакивая с дивана.
Но было поздно. Сенмез рухнула на пол.
— Мамочка! — Кывылджим заметалась, прижимая к себе Кемаля. — Омер! Омер!
Омер уже был рядом, склонившись над Сенмез, проверяя пульс.
— Жива, — выдохнул он. — В обмороке. Пульс есть.
Кывылджим, действуя на автомате, подскочила к Севиляй и почти бросила Кемаля ей в руки.
— Севиляй, — голос её дрожал, но приказ звучал четко. — Возьми его. Унеси наверх. В его комнату. Сиди там и никуда не выходи. Слышишь? Никуда!
Севиляй, белая как мел, кивнула и прижала испуганного малыша к себе.
— Пойдем, пойдем, маленький, — запричитала она, унося Кемаля на второй этаж. — Тихо, тихо, всё хорошо...
Когда они скрылись на лестнице, Кывылджим рухнула на колени рядом с матерью.
— Мамочка, мамочка, открой глаза, — она хлопала её по щекам, трясла за плечи. — Пожалуйста! Только не ты! Только не сейчас!
Омер уже достал телефон.
— Алло, скорая? — говорил он быстро и четко, одной рукой нащупывая пульс Сенмез. — Женщина, потеряла сознание, упала, ударилась головой. Адрес...
Он продиктовал адрес и убрал телефон.
Вдвоем они приподняли Сенмез, уложили её на диван поудобнее. Кывылджим села рядом, взяла мамину руку в свои и прижалась лбом к её ладони.
— Пожалуйста, — шептала она. — Только не сегодня. Я не переживу, если и с тобой что-нибудь случится.
Омер стоял рядом, положив руку ей на плечо, и смотрел на эту сцену.
Он никогда не чувствовал себя таким беспомощным.
Через несколько минут послышалась сирена скорой.
Приехала скорая быстро — через десять минут во дворе уже мигали синие проблесковые маячки. Кывылджим встретила врачей в прихожей, сухими глазами глядя на то, как они проходят в гостиную к матери.
Сенмез к тому моменту уже пришла в себя. Она сидела на диване, бледная, растерянная, и сжимала в руках платок. Увидев врачей, попыталась встать и замахать руками:
— Не надо, не надо, я в порядке, просто голова закружилась...
— Мама, не спорь, — Кывылджим опустилась рядом, взяла её за руку. — Пусть посмотрят. Пожалуйста.
Врач измерила давление, посветила фонариком в зрачки, задала несколько вопросов. Потом достала успокоительное и шприц.
— Давление повышенное, но не критично. Удар головой легкий, сотрясения нет, но покой сейчас необходим, — сказала она, делая укол. — Это легкое успокоительное. Постарайтесь уснуть, ханым. Ваш организм пережил сильный стресс.
Сенмез хотела возразить, но веки уже тяжелели. Кывылджим с Омером подхватили её под руки и повели в спальню.
— Ложись, мамочка, — Кывылджим укрыла её одеялом, поправила подушку. — Я рядом. Я здесь.
— Дочка... — прошептала Сенмез уже сквозь сон. — Кемаль... как же так...
Она не договорила — сон сморил её.
Кывылджим постояла у кровати, глядя на мамино лицо, потом вышла, прикрыв дверь.
Днем дом наполнился людьми. Новость разнеслась быстро — в таких семьях, как у них, секретов не бывает. Все хотели быть рядом, поддержать, предложить помощь.
Гостиная гудела голосами.
Кывылджим какое-то время находилась в спальне, рядом со спящим Кемалем. Она спустилась в гостиную, поприветствовав гостей. Не успела она сесть на диван, как в проеме появилась Севиляй с Кемалем на руках. Кемаль проснулся сразу же, как почувствовал что мамы рядом нет.
Она сразу же взяла Кемаля на руки, и не выпускала из рук почти всё время, и никто не решался попросить подержать малыша.
Омер был рядом. Он не отходил от неё, то играл с малышом, то просто сидел рядом или клал руку на ее плечо, напоминая о своем присутствии. Родственники переглядывались, но молчали.
Время ужина приблизилось незаметно. Севиляй накрыла стол скромно, по-быстрому, но старательно: суп, несколько блюд, фрукты, вода.
— Кывылджим ханым, — позвала Севиляй несмело. — Ужин готов. Надо бы поесть.
Кывылджим спустилась вниз. Омер уже сидел за столом, глядя в одну точку. При её появлении он поднялся, отодвинул для неё стул.
— Спасибо, — тихо сказала она, садясь.
Севиляй разлила суп по тарелкам и тихонько вышла, понимая, что в такой вечер её присутствие будет лишним.
Они ели молча. Вернее, делали вид, что едят. Кывылджим машинально подносила ложку ко рту, но не чувствовала вкуса. Омер через силу жевал кусок хлеба, запивая водой.
Тишина висела в воздухе тяжелая, как перед грозой.
— Кемаль спит? — спросил Омер, чтобы хоть что-то сказать.
— Да, — кивнула Кывылджим. — Уснул прямо перед ужином. Сегодня тяжелый день для него. Чувствует всё.
Она отложила ложку. Есть больше не могла.
— Омер, — позвала она тихо. Он поднял глаза. — Я боюсь завтрашнего утра. Я боюсь, что не смогу. Что упаду в обморок или начну кричать. Или просто не отдам.
— Ты сможешь, — сказал он твердо. — Ты сильная. Ты всегда была сильной.
— Я не хочу быть сильной, — в её голосе вдруг прорвалась такая отчаянная, детская беспомощность, что у Омера сжалось сердце. — Я хочу, чтобы это оказалось страшным сном. Чтобы я проснулась, а Кемаль по-прежнему был моим. Навсегда.
Омер встал, подошел к ней, опустился на корточки рядом со стулом.
— Кывылджим, посмотри на меня, — сказал он мягко. — Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю, что мы справимся. Потому что у нас нет выбора. И потому что наш настоящий сын ждет нас. И ему тоже страшно. Он тоже долгие месяцы жил с чужими людьми.
Кывылджим закрыла глаза. По щеке скатилась слеза.
— Я знаю, — прошептала она. — Я всё знаю. Но от этого не легче.
Он взял её руки в свои.
— Пойдем к нему, — предложил он. — Посидим с ним. Последний вечер.
Она кивнула.
В детской было темно, только ночник в виде месяца светил мягким желтоватым светом. Кемаль лежал в кроватке на спине, широко открыв глаза, и разглядывал потолок.
Услышав шаги, он повернул голову и, увидев родителей, заулыбался — той самой беззубой, счастливой улыбкой, которая делала мир вокруг светлее.
Кывылджим не выдержала — протянула руки и взяла сына. Малыш сразу прильнул к ней, уткнулся носиком в шею, засопел довольно.
— Сыночек мой, — шептала она. — Мальчик мой родной.
Омер стоял рядом, наблюдая за ними. В полумраке детской его лицо казалось высеченным из камня, но глаза блестели.
Кывылджим сделала шаг назад и вдруг прижалась к нему. Свободной рукой обняла за талию и положила голову ему на грудь.
Омер замер на секунду. Потом его рука поднялась и легла ей на спину, прижимая ближе.
— Омер, — голос Кывылджим был приглушённым. — Я хочу, чтобы сегодня мы спали все вместе.
Она подняла голову и посмотрела ему в глаза.
— Втроём. Как семья. Хотя бы одну ночь. Последнюю.
Омер сглотнул.
— Хорошо, — сказал он хрипло. — Я останусь с вами.
Они стояли обнявшись пока Кемаль не начал тянуть ручки к маминой груди.
— Он проголодался, — Кывылджим улыбнулась сквозь слёзы. — Сейчас, маленький, сейчас мама покормит.
Она села в кресло-качалку, расстегнула кофту. Кемаль сразу нашел, что искал, и приник к груди, довольно причмокивая.
Омер присел на подлокотник кресла, глядя, как сын ест. Маленькая ручка Кемаля лежала на маминой груди, пальчики сжимались и разжимались в такт глоткам.
— Смотри, — прошептала Кывылджим. — Он всегда так делает. Держится за меня, будто боится, что я исчезну.
— Он тебя чувствует, — ответил Омер. — Вы одно целое.
Кемаль оторвался от груди, посмотрел на отца мутным со сна взглядом, улыбнулся с молочной пенкой на губах и снова приник к маме.
— Глупенький, — Кывылджим осторожно вытерла ему подбородок. — Весь в папу. Тоже любишь поесть и поспать.
— Я не такой, — усмехнулся Омер.
— Такой-такой, — она толкнула его плечом.
Он рассмеялся тихо, чтобы не спугнуть момент.
Когда Кемаль наелся, он откинулся на маминых руках, сытый и довольный, и уставился в потолок.
— Искупать его надо, — сказала Кывылджим. — Мы сегодня ещё не купали. Хочешь со мной?
— Конечно.
Они зашли в ванную комнату, и Кывылджим включила воду, проверяя температуру локтем — привычный жест, который Омер наблюдал сотни раз, когда они ещё были мужем и женой. Тогда это казалось обыденностью. Сейчас каждый её жест отзывался в нём щемящей нежностью.
— Готово, — сказала она, выпрямляясь. — Давай его сюда.
Омер осторожно передал ей Кемаля, развёрнутого из полотенца. Малыш сразу оживился, увидев воду, затряс ручками и ножками.
— Ой, нетерпеливый какой! — засмеялась Кывылджим, опуская его в ванночку. — Подожди, мама не успела тебя помыть, а ты уже бултыхаешься!
Кемаль плюхнулся в воду и замер на секунду, привыкая, а потом счастливо завизжал и заколотил ладошками по поверхности. Брызги полетели во все стороны, щедро обливая Кывылджим.
— Кемаль! — она зажмурилась и рассмеялась. — Ты что творишь, маленький хулиган?
Но он не останавливался. Вода летела на её кофту, на лицо, на волосы. Она хохотала, пытаясь увернуться, но это было бесполезно.
— Омер, спасай! Он меня топит! — крикнула она сквозь смех.
Омер шагнул ближе, встал у неё за спиной и, протянув руки, прикрыл её лицо от брызг. Его ладони легли ей на щёки, загораживая от водяной атаки.
— Так лучше? — спросил он тихо, почти ей в ухо.
Кывылджим замерла на секунду от неожиданности. Она чувствовала его грудь у своей спины, его дыхание на своей щеке. Тёплое, родное, забытое.
— Лучше, — ответила она тихо и сама удивилась, как спокойно прозвучал её голос.
Омер не убирал рук. Так они и стояли — он сзади, прикрывая её лицо ладонями, а она, склонившись над ванночкой, пыталась поймать разбушевавшегося малыша.
— Держи его руку, — скомандовала Кывылджим. — Я пока голову помою.
Омер осторожно, не разрывая контакта, перехватил одну ручку Кемаля. Потом вторую. Малыш возмущённо загудел, что ему мешают веселиться.
— Потерпи, маленький бандит, — ласково сказал Омер. — Мама тебя быстро сделает красивым.
Кывылджим намылила сыну голову, и его тёмные волосики встали дыбом, забавным хохолком.
— Ой, посмотри, — засмеялась она. — Ёжик! Прямо как папа утром.
— Я не ёжик, — возразил Омер из-за её плеча.
— Ёжик-ёжик, — поддразнила Кывылджим. — У тебя тоже волосы торчат, когда ты спишь.
— Ты за мной что, по утрам подглядываешь?
— Я тебя несколько лет знаю, Омер. Я всё про тебя знаю. И про торчащие волосы, и про то, что ты ворчишь, пока кофе не выпьешь, и про...
Она осеклась. Слишком легко, слишком по-семейному. Но Омер только усмехнулся и чуть крепче сжал, теперь уже её плечи.
— И про что ещё? — спросил он мягко.
Кывылджим помотала головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания, и сосредоточилась на сыне. Она смывала пену, придерживая головку Кемаля ладонью, а Омер продолжал стоять за ней, страхуя, чтобы вода не попала в глаза малышу.
— Дай мне полотенце, — попросила она, не оборачиваясь.
Омер потянулся за полотенце, висящее на сушилке, но оно оказалось слишком далеко. Чтобы достать, ему пришлось отпустить Кывылджим и сделать шаг в сторону. Вернувшись, он снова встал за ней, но теперь его рука легла ей на талию — просто чтобы было удобнее подавать всё, что нужно.
Кывылджим почувствовала тепло его ладони даже сквозь мокрую кофту. И не отстранилась.
— Осторожнее, сейчас вытаскиваю, — сказала она, подхватывая Кемаля под спинку.
Омер мгновенно оказался рядом, подставляя руки, помогая поднять малыша. Их пальцы переплелись на мокром тельце сына.
— Я держу, — сказал он. — Заворачивай.
Кывылджим накинула на Кемаля большое пушистое полотенце, и Омер прижал сына к себе, укутывая со всех сторон. Малыш довольно засопел, уткнувшись в папину грудь.
— Какой ты у нас чистый, — Омер поцеловал мокрую макушку. — И вкусно пахнешь. Мама тебя хорошо помыла.
Кывылджим смотрела на них — на своего бывшего мужа, который стоял посреди ванной комнаты с их сыном на руках, и на секунду ей показалось, что время повернуло вспять. Что они снова семья. Что ничего не случилось.
— Иди, — сказала она тихо. — Отнеси его в спальню. Я сейчас вытрусь и приду.
Омер кивнул и вышел. А Кывылджим осталась стоять в ванной, глядя на себя в зеркало. Мокрая, растрёпанная, счастливая и разбитая одновременно.
Она провела рукой по щеке, которой только что касались его ладони. Закрыла глаза.
Одна ночь, — подумала она. — У нас есть одна ночь, чтобы побыть семьёй. Я не буду думать о завтра. Только о сегодня.
Она вытерлась, сняла мокрую кофту, оставаясь в майке и пошла в спальню — к ним. К своим мужчинам.
После купания, завёрнутый в большое пушистое полотенце, Кемаль был похож на маленького ангела. Кывылджим поцеловала его в мокрую макушку.
— Я сейчас быстро в душ, — сказала она. — Посидишь с ним?
— Иди, — кивнул Омер. — Мы тут справимся.
Кывылджим ушла в душ, а Омер остался в спальне с Кемалем на руках. Малыш был сонный после купания, тёр глазки кулачками и зевал, но спать пока не хотел — слишком много впечатлений за этот вечер.
— Ну что, маленький, — Омер поцеловал сына в макушку. — Давай-ка тебя переоденем, а то мама оставила нам задание.
Он осторожно опустил Кемаля на пеленальный столик. Малыш сразу заёрзал, недовольный, что его оторвали от папиных рук, но Омер быстро отвлёк его — загудел, изображая самолётик, и Кемаль засмеялся.
— Смотри, какие у нас пижамки, — Омер достал из комода мягкую пижамку с зайчиками. — Нравится? Зайки. Скажи "зайка".
— Агу, — ответил Кемаль, разглядывая рисунок.
— Правильно, зайка, — серьёзно кивнул Омер, надевая на сына распашонку.
Кемаль, как всегда в такие моменты, решил, что это отличная возможность поиграть. Он выгибался, дрыгал ножками, пытался перевернуться на живот, пока Омер пытался надеть ему штанишки.
— Кемаль, ты издеваешься? — смеялся Омер. — Стоять смирно — вообще не про тебя, да?
— Ага! — радостно подтвердил Кемаль и лягнул папу ножкой.
— Ну всё, я тебя поймал, — Омер перехватил его за ноги, быстро натянул штанину, потом вторую. — Готово! Смотри, какой красивый.
Кемаль оглядел себя, довольно загудел и потянулся обратно к папе на руки.
— Ладно, иди сюда, — Омер взял его, прижал к себе. — Теперь можно и поиграть.
Он отнёс сына на мягкий развивающий коврик, расстеленный посередине комнаты, и опустил его на спинку. Кемаль тут же перевернулся на живот, это было его любимым занятием. Он уже уверенно ползал, крутился на месте и пятился назад.
— Ой, куда это ты собрался? — Омер лёг на коврик рядом, лицом к лицу с сыном. — От папы уползаешь?
Кемаль засмеялся и попытался уползти быстрее. Получилось смешно — он перебирал ручками, а ножки не поспевали, так что в итоге он просто кружился на месте.
— Разведчик, — Омер подхватил его и перевернул обратно. — Давай лучше поиграем во что-нибудь. Смотри, что у папы есть.
Он потянулся к коробке с игрушками, стоящей у стены. На глаза попалась пирамидка — разноцветные кольца разных размеров, от большого красного до маленького жёлтого. Кемаль такие обожал.
— Смотри, — Омер сел и посадил сына к себе на колени лицом к игрушке. — Это пирамидка. Знаешь, как с ней играть?
Кемаль сразу потянулся к верхнему, самому маленькому колечку, схватил его и — в рот.
— Ой-ой-ой, — Омер аккуратно забрал кольцо. — Это не еда, сынок. Это игра. Смотри, как надо.
Он снял все кольца со стержня и разложил их перед Кемалем — от большого к маленькому. Получилась разноцветная дорожка: красное, синее, зелёное, жёлтое.
— Красиво, правда? — Омер провёл пальцем по кольцам. — Красное... синее... зелёное... жёлтое.
Кемаль внимательно следил за папиным пальцем, потом перевёл взгляд на его лицо и что-то важно загудел, тыча пальчиком в красное кольцо.
— Да? Красное? — Омер обрадовался. — Умница! Красное!
Кемаль, вдохновлённый похвалой, хлопнул ладошкой по синему.
— И синее тоже, — улыбнулся Омер. — Ты у нас художник, все цвета любишь.
Он взял красное кольцо и надел его себе на запястье, как браслет.
— Смотри, какие у папы часы.
Кемаль уставился на красное кольцо на папиной руке. Потом перевёл взгляд на оставшиеся кольца, схватил синее и протянул Омеру. И загудел требовательно.
— Что? Надеть? — Омер понял без слов. — Давай сюда.
Он надел синее кольцо на другое запястье. Кемаль довольно засмеялся и захлопал в ладоши. Потом снова полез в кучку — теперь зелёное. Омер послушно надел его на палец.
— Смотри, какой я теперь красивый, — покрутил он рукой перед сыном. Кемаль заливисто захохотал.
Так они и играли: Кемаль подавал кольца, Омер надевал их на себя. Красное на запястье, синее на другое, зелёное на палец, жёлтое — Омер засомневался, но Кемаль показал на папину ногу, и пришлось надеть жёлтое кольцо на большой палец ноги.
— Ну ты даёшь, — смеялся Омер. — Теперь я как новогодняя ёлка. Мама придёт — удивится.
Кемаль, довольный своей работой, откинулся на папины колени и засунул одно из колец в рот, наблюдая за папой.
— Фу, Кемаль, — Омер аккуратно вытащил его изо рта. — Нельзя. Давай лучше соберём пирамидку правильно. Как большие мальчики делают.
Он снял с себя все кольца и снова разложил их на коврике. Взял стержень и показал сыну.
— Смотри. Сначала большое, потом поменьше, потом ещё меньше, потом самое маленькое. Понял?
Кемаль смотрел внимательно, но когда Омер протянул ему красное кольцо, чтобы он надел его на стержень, малыш схватил кольцо и снова потянул в рот.
— Ты неисправим, — Омер покачал головой, но глаза его светились нежностью.
Он взял ручку сына в свою и вместе с ним надел кольцо на стержень.
— Ура! — воскликнул Омер. — Получилось! Кемаль, ты гений!
Кемаль, не понимая, что произошло, но чувствуя папин восторг, тоже закричал радостно и захлопал в ладоши.
— А теперь синее, — Омер подал ему следующее кольцо.
Снова вместе, рука в руке, они надели синее кольцо. Потом зелёное. Потом жёлтое.
— Смотри, какая красота! — Омер поднял собранную пирамидку повыше, чтобы Кемаль хорошо видел. — Мы с тобой молодцы, да?
Кемаль потянулся к пирамидке, схватил её и — опрокинул. Кольца покатились по коврику во все стороны.
Омер замер на секунду, а потом расхохотался.
— Разрушитель, — сказал он, подхватывая сына на руки и подбрасывая в воздух. — Ты у нас маленький разрушитель! В кого ты такой?
Кемаль визжал от восторга, болтая ручками и ножками. Когда Омер опустил его обратно на коврик, малыш тут же попытался уползти, но Омер поймал его за ножку и притянул обратно.
— А ну иди сюда, — засмеялся он. — От папы не убежишь.
Он перевернул Кемаля на спинку и начал щекотать ему животик. Кемаль заходился смехом, ловя папины руки и пытаясь их оттолкнуть.
— Кто тут у нас хохочет? — приговаривал Омер. — В кого ты у нас самый смешливый?
— В меня, — раздался голос от двери.
Омер обернулся. Кывылджим стояла на пороге спальни, закутанная в халат, с мокрыми волосами, и улыбалась. Настоящей улыбкой — той, которую Омер не видел уже много месяцев.
— Мама! — сказал Омер, обращаясь к Кемалю. — Мама пришла. Смотри, какая мама красивая.
Кемаль, увидев маму, тут же перевернулся и пополз в её сторону — теперь уже целенаправленно, забыв про все игрушки.
Кывылджим подошла, села на коврик рядом с ними и взяла сына на руки.
— Я всё видела, — сказала она, чмокая Кемаля в щёку. — Как вы тут пирамидку собирали. А потом разрушали.
— Он в тебя такой, — усмехнулся Омер. — Ты тоже любишь сначала построить, потом сломать.
— Я? — Кывылджим сделала удивлённое лицо. — Это ты у нас всё ломаешь.
Она сказала это и сразу пожалела. Слишком близко к правде. Слишком больно.
Но Омер не дал ей уйти в эту боль.
— Давай соберём снова, — предложил он, собирая разбежавшиеся кольца. — Вместе. Втроём.
Он протянул красное кольцо Кемалю. Малыш посмотрел на него, потом на стержень, который Омер держал вертикально, и — сам, без помощи, попытался надеть кольцо. Получилось не сразу, кольцо падало, но он упрямо пытался снова.
— Смотри! — Кывылджим затаила дыхание. — Омер, смотри! Он сам!
На четвёртый раз у Кемаля получилось. Красное кольцо звякнуло, надеваясь на стержень. Малыш поднял на родителей сияющие глаза и захлопал в ладоши, радуясь своему успеху.
— Умница! — закричали они хором. — Какой молодец!
Кывылджим обняла Кемаля, прижала к себе. Омер обнял их обоих — так, как обнимал когда-то, в их прошлой жизни.
Они сидели на коврике, втроём, разбросанные игрушки вокруг, пирамидка наполовину собранная. Кемаль гудел, довольный, и тянулся за следующим кольцом.
— Спасибо тебе, — вдруг тихо сказала Кывылджим, глядя на Омера. — За этот вечер. За то, что ты здесь. За то, что ты с нами.
Омер встретил её взгляд.
— Я ни за что не пропустил бы это, — ответил он просто. — Ни за что на свете.
Кемаль зевнул, прикрывая рот кулачком. Глаза его начали слипаться.
— Всё, — прошептала Кывылджим, заметив, как сын трёт кулачком глаз. — Наигрался. Пора спать, маленький.
— Давай вместе уложим, — предложил Омер. — Хочешь?
Кывылджим кивнула, и они вдвоём поднялись с коврика. Омер взял Кемаля на руки, а Кывылджим пошла вперёд, к большой кровати, откинула одеяло и взбила подушки.
— Клади его, — тихо сказала она.
Омер осторожно опустил сына посередине кровати. Кемаль сразу перевернулся на животик и — вместо того чтобы уснуть — пополз. К маме.
— Ой, ты куда? — засмеялась Кывылджим, когда он добрался до неё и уткнулся носом в её бок.
Кемаль постоял на четвереньках, покачиваясь, довольно загудел и тут же развернулся и пополз обратно — к папе.
— Ко мне? — Омер прилёг на бок, подставляя руки. — Иди сюда, разбойник.
Кемаль дополз до него, потрогал папин нос, ухо, попытался залезть пальцем в рот и снова развернулся — обратно к маме.
— Челночный бег, — усмехнулась Кывылджим, наблюдая за сыном. — Он у нас спортсмен.
— Мамин хвостик, — Омер погладил Кемаля по спинке, когда тот снова проползал мимо него. — Туда-сюда, туда-сюда.
Кемаль действительно напоминал маленького спортсмена по бегу. Он ползал по кровати от мамы к папе и обратно, каждый раз добираясь до цели, трогая родительские лица, улыбаясь беззубым ртом и снова отправляясь в путь. Глазки его уже совсем слипались, но он боролся со сном, будто боялся пропустить что-то важное.
— Он не хочет засыпать, — прошептала Кывылджим. — Боится, что мы исчезнем.
— Мы здесь, — ответил Омер, когда Кемаль в очередной раз дополз до него. — Мы никуда не денемся, маленький. Спи.
Он поцеловал сына в макушку и осторожно перевернул на спинку. Кемаль засопел, но глаза не закрывал. Смотрел то на маму, то на папу, будто пытался запомнить этот момент навсегда.
— Давай я спою, — предложила Кывылджим.
Она легла поудобнее, подложив руку под голову, и запела — тихо, едва слышно, ту самую колыбельную, которую пела сыну каждый вечер все месяцы его жизни.
Кемаль смотрел на неё, и веки его тяжелели с каждой секундой. Он пытался бороться, но мамин голос был сильнее.
Омер лежал с другой стороны и смотрел на них. На нее. На сына. На свою семью, которая была у него когда-то и которую он потерял. Сердце сжималось от любви и боли.
Кемаль сделал последнюю попытку доползти до мамы — приподнялся на ручках, качнулся и... рухнул обратно. Глазки закрылись. Ручки раскинулись в стороны. Он уснул.
Кывылджим замолчала. Несколько секунд они лежали в тишине, боясь пошевелиться, боясь нарушить этот хрупкий момент.
— Уснул, — прошептала Кывылджим.
— Уснул, — эхом отозвался Омер.
Они лежали по обе стороны от сына и смотрели на него. Кемаль дышал ровно и глубоко, во сне улыбался, маленькие пальчики подрагивали.
— Смотри, — прошептала Кывылджим. — Он улыбается. Ему снится что-то хорошее.
— Конечно, снится, — так же тихо ответил Омер. — У него самые лучшие родители в мире.
Кывылджим подняла глаза на Омера. В полумраке спальни его лицо казалось мягче, добрее, чем днём.
— Омер, — позвала она.
— Да?
— Я хочу, чтобы ты знал. Что бы ни случилось завтра... спасибо тебе за этот вечер. За то, что ты был с нами. По-настоящему.
Омер потянулся через спящего сына и взял её за руку.
— Я всегда буду с вами, — сказал он просто. — Всегда.
Они лежали в тишине, держась за руки поверх головы спящего Кемаля, и каждый из них знал, что эту ночь не забудет никогда.
Спустя двадцать минут Кывылджим все еще лежала в тишине, глядя на спящего Кемаля. Его ровное дыхание успокаивало, но внутри всё равно было тревожно — где-то глубоко, под сердцем, ворочался тяжёлый ком страха.
Омер тихо вышел из ванной. На нём были только домашние штаны, влажные волосы взъерошены, с плеч стекали капли воды. Он остановился на пороге спальни, глядя на эту картину — жена и сын в слабом свете ночника, такие беззащитные и такие родные.
— Не спишь? — спросил он шёпотом, подходя к кровати.
Кывылджим чуть качнула головой, не отрывая взгляда от Кемаля.
Омер сел на край кровати, рядом с ней. Матрас прогнулся под его весом, и Кывылджим почувствовала это всем телом — близость, тепло, присутствие. Он не ложился, просто сидел, смотрел на неё, ждал.
— Как ты? — спросил он тихо.
Она молчала долго, очень долго. Потом перевела взгляд с сына на него, и Омер увидел в её глазах то, от чего у него сжалось сердце — пустоту и страх. Бесконечный, всепоглощающий страх.
— Мне страшно, Омер, — сказала она, и голос её дрогнул. — Мне очень страшно.
Она села на кровати, поджав колени к груди и обхватив их руками. Совсем как девочка — маленькая, потерянная, испуганная.
— Я боюсь завтрашнего утра, — заговорила она быстро, будто прорвало плотину. — Я боюсь, что не смогу его отдать. Что начну кричать, биться, что меня придётся отрывать от него силой. Я боюсь, что сойду с ума, Омер. Прямо там, при всех.
Она прикусила губу, пытаясь сдержать слёзы.
— Я боюсь, что он будет плакать. Что будет тянуть ко мне руки и звать меня, а я... я не смогу к нему подойти. Потому что он будет уже не мой.
— Кывылджим...
— Я боюсь той женщины, — перебила она. — Его настоящей матери. Я боюсь смотреть ей в глаза. Я боюсь, что возненавижу её. Хотя она не виновата. Никто не виноват. А я боюсь.
Она замолчала, уткнувшись лицом в колени. Плечи её мелко дрожали.
Омер не стал говорить пустых слов. Он просто подвинулся ближе, обнял её — всю сразу, вместе с поджатыми коленями, вместе со страхом, вместе со слезами. Прижал к себе крепко, как тогда, в больнице.
— Я здесь, — сказал он тихо, в самое ухо. — Я рядом. Я никуда не уйду.
Кывылджим всхлипнула, уткнулась носом ему в плечо.
— Что мы будем делать завтра? — спросила она глухо.
— Будем дышать, — ответил он просто. — Просто дышать. Шаг за шагом. Сначала встретим их, потом покажем им Кемаля, потом передадим его. И заберём нашего сына.
— Нашего сына, — повторила Кывылджим. — Странно звучит. Мы его даже не видели.
— Увидим завтра. И будем любить. Так же сильно, как любим этого.
Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. Мокрые дорожки от слёз блестели на щеках.
— А если я не смогу полюбить его так же? Если он будет казаться мне чужим?
— Сможешь, — уверенно сказал Омер. — Ты мать. Твоё сердце большое. В нём хватит места для двоих.
Кывылджим шмыгнула носом, вытерла слёзы тыльной стороной ладони.
— Ты всегда верил в меня больше, чем я сама.
— Потому что я тебя знаю, — он улыбнулся уголками губ. — Лучше, чем кто-либо.
Они сидели обнявшись, глядя на спящего Кемаля. Время тянулось медленно, как густой мёд.
— Омер, — позвала она тихо.
— М?
— Останься сегодня. Не уходи на диван. Ложись с нами. На всю ночь.
Он посмотрел на неё, на её просящие глаза, на дрожащие губы.
— Хорошо, — ответил он просто. — Всю ночь.
Он лёг с другой стороны кровати, лицом к ним. Кывылджим легла на бок, глядя на сына. Между ними посапывал Кемаль, тёплый, пахнущий молоком и детским сном.
— Сладких снов, — прошептала Кывылджим. — И мальчику моему, и... и тебе.
— И тебе, — ответил Омер.
Повисла тишина. Только дыхание Кемаля нарушало её — ровное, спокойное, детское.
Кывылджим смотрела на сына и чувствовала, как страх снова подступает к горлу. Завтра. Завтра всё изменится. Завтра этого тёплого тельца рядом не будет.
И вдруг она почувствовала — через спящего Кемаля, поверх одеяла — чью-то руку. Омер протянул ладонь в знак поддержки. Просто протянул, не говоря ни слова, предлагая ей опору.
Кывылджим замерла на секунду. А потом осторожно, будто боясь спугнуть этот жест, протянула свою руку навстречу.
Их пальцы встретились над головой спящего сына. Переплелись. Сжались.
Тёплая ладонь Омера обхватила её пальцы, и Кывылджим вдруг почувствовала, как страх отступает. Немного. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы сделать следующий вдох.
Она сжала его руку в ответ.
— Спасибо, — прошептала она в темноту.
Ответа не было, но она чувствовала — он улыбнулся. Так же, как улыбался всегда, когда она не видела.
Ночь тянулась бесконечно и в то же время пролетела как одно мгновение. Кывылджим и Омер так и уснули, держась за руки поверх одеяла, — усталость и эмоции взяли своё.
Где-то среди ночи Кемаль заворочался. Ему стало жарко в пижамке, или просто приснилось что-то — маленький человечек во сне активно двигался, переворачивался с боку на бок, что-то бормотал и сучил ножками.
— Тсс, маленький, — прошептала сквозь сон Кывылджим, не открывая глаз и машинально потянувшись к сыну.
Но Кемаль не успокаивался. Он ползал во сне, точнее наяву. Перевернулся на живот, подтянул коленки, сделал круг по кровати... и ещё один. И ещё.
Кывылджим, не просыпаясь окончательно, подвинулась, освобождая ему место. Омер, повинуясь инстинкту, тоже сдвинулся — подальше от активного малыша.
Так, сантиметр за сантиметром, Кемаль прокладывал свой ночной маршрут. А когда цель была достигнута, он довольно вздохнул и затих.
Утро ворвалось в комнату вместе с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь шторы. И вместе с громким, требовательным:
— Агу! Ага-ага-ага!
Кывылджим открыла глаза и замерла.
Она лежала не на своей половине кровати. И даже не посередине. Она лежала, уткнувшись носом во что-то тёплое и знакомое. Во что-то, что пахло её прошлой жизнью.
Омер.
Она прижалась к его плечу, голова покоилась у него на груди, а его рука обнимала её за талию. И только через секунду она поняла, почему они так спят.
Кемаль.
Маленький путешественник ночью дополз до края кровати — и лёг поперёк, раскинув руки и ноги, занимая стратегически важную позицию ровно посередине. А родители, повинуясь законам физики и материнскому инстинкту не придавить ребёнка, сдвинулись друг к другу.
— Агу! — снова потребовал Кемаль, который уже сидел на кровати и колотил ладошкой по маминой ноге.
Омер зашевелился, открыл глаза. И замер точно так же, как Кывылджим за минуту до этого.
Он чувствовал её рядом. Всю. Каждым сантиметром тела. Её дыхание на своей шее. Её руку, лежащую у него на груди. Её волосы, щекочущие подбородок.
— Доброе утро, — прошептал он хрипло со сна.
Кывылджим подняла голову, встретилась с ним глазами. И — улыбнулась. Впервые за последние дни — настоящей, тёплой улыбкой.
— Доброе утро, — ответила она. — Кажется, нас сдали.
Оба посмотрели на Кемаля.
Малыш сидел между ними, сияющий, как маленькое солнышко. Пижамка задралась, открывая пухлый животик, волосы торчали в разные стороны, а на лице сияла широченная беззубая улыбка.
— Ага-ага-ага! — объявил он, видимо, приветствуя новый день.
— Ты наш маленький предатель, — засмеялась Кывылджим, протягивая руки и притягивая сына к себе. — Зачем ты нас выдал? Зачем уполз?
Кемаль радостно взвизгнул и вцепился маме в волосы.
— Ой-ой-ой, — Кывылджим попыталась освободиться. — Кемаль, пусти! Это не игрушка!
Омер пришёл на помощь — аккуратно разжал маленькие пальчики, освобождая маму. Но Кемаль тут же переключился на него — вцепился в папин нос.
— Ай! — Омер засмеялся. — Это тоже не игрушка, сынок.
Кемаль был счастлив. Родители рядом, солнце светит, можно ползать по большой кровати и получать поцелуи. Что ещё нужно для идеального утра?
— Давай его сюда, — Кывылджим забрала сына у Омера и посадила к себе на живот. — Кто у нас тут самый красивый? Кто у нас тут самый любимый?
Кемаль довольно гудел, колотил маму по рукам и пытался залезть пальцем ей в рот.
— Омер, он опять лезет, — смеялась Кывылджим, отворачиваясь.
— Дай я, — Омер перехватил малыша и поднял над собой. — А ну летаем! Самолёт полетел!
Кемаль визжал от восторга, болтая ручками и ножками. Кывылджим смотрела на них и чувствовала, как сердце разрывается от любви. И от боли. Потому что за окном уже утро. Потому что скоро...
Она отогнала эту мысль. Не сейчас. Только не сейчас.
— Давай я, — она протянула руки, и Омер опустил сына прямо ей в объятия.
Они лежали втроём на большой кровати, кувыркались, смеялись, целовали пухлые щёчки и ловили маленькие ручки, которые тянулись ко всему подряд.
— Смотри, — Кывылджим показала на часы. — Уже почти девять. А мы всё ещё в кровати.
— И правильно, — Омер притянул их обоих к себе. — Никуда не хотим вставать. Правда, Кемаль?
— Агу! — подтвердил малыш.
— Слышала? Ребёнок за то, чтобы валяться.
Кывылджим засмеялась и уткнулась лицом в макушку сына, вдыхая его запах. Запах утра, запах счастья, запах дома.
Они лежали в обнимку — Кемаль между ними, Омер обнимает их обоих, Кывылджим прижимается к сыну. И казалось, что время остановилось. Что за этим утром не будет никакого «потом». Что они всегда будут вот так — вместе.
— Я люблю вас, — вдруг сказал Омер тихо.
Кывылджим подняла голову, посмотрела на него. В его глазах не было игры или пустых слов. Только правда.
— Я тоже, — ответила она. — Люблю.
Кемаль, почувствовав важность момента, перестал возиться и серьёзно посмотрел на родителей. Перевёл взгляд с мамы на папу. И улыбнулся.
— Агу, — сказал он важно.
— И мы тебя любим, маленький, — поцеловала его Кывылджим.
Они ещё долго лежали в кровати, играли, дурачились, строили рожицы и смеялись. Никто не хотел вставать. Никто не хотел начинать этот день.
Но солнце поднималось всё выше. И время, остановившееся на эту ночь, снова побежало вперёд.
Сейчас они сидели в гостиной. Кывылджим устроилась на диване, прижимая Кемаля к груди так крепко, будто пыталась защитить его от всего мира. Малыш вертел головой, разглядывая знакомую комнату, тянул ручки к ярким подушкам, гудел что-то своё, беззаботное и детское. Он не знал, что этот день изменит всё.
Рядом, на том же диване, сидела Сенмез-ханым. После вчерашнего обморока она была бледной и тихой, но держалась. Ради дочери. Ради внука. Её взгляд не отрывался от Кемаля — будто она тоже пыталась запомнить каждую чёрточку, каждое движение любимого малыша.
Омер стоял у окна, спиной к комнате, глядя на улицу. Он не мог сидеть. Внутри всё кипело, рвалось наружу, требовало что-то сделать, кого-то остановить. Но он был бессилен. Впервые в жизни он чувствовал себя абсолютно бессильным.
В кресле напротив сидела Севиляй, готовая в любой момент принести чай или выполнить любую просьбу. Но никто не просил чая. Никто не хотел ничего, кроме одного — чтобы этот день никогда не наступал.
Тишина в комнате была такой плотной, что её можно было резать ножом. Только Кемаль нарушал её своим гулением и редкими требовательными возгласами, когда ему что-то не нравилось.
И вдруг — звонок.
Резкий, пронзительный, он ворвался в тишину, разрывая её в клочья.
Все вздрогнули. Сенмез побелела ещё сильнее и прижала руку к сердцу. Кывылджим инстинктивно прижала Кемаля к себе так сильно, что малыш захныкал.
— Тсс, тсс, сыночек, — зашептала она, покрывая поцелуями его макушку. — Всё хорошо. Мама рядом.
Но это было неправдой. Ничего хорошего не было. И мама рядом была всего на несколько последних минут.
Все переглянулись. Никто не двинулся с места. Секунды тянулись бесконечно.
— Я открою, — тихо сказала Севиляй, поднимаясь с кресла.
Она прошла через гостиную, и каждый её шаг отдавался эхом в напряжённой тишине.
Щелчок замка.
И голоса.
Кывылджим слышала их как сквозь вату — приглушённые, чужие, врывающиеся в её дом, в её жизнь, в её сердце.
— Проходите, — донёсся голос Севиляй. — Они ждут в гостиной.
Омер резко развернулся от окна и в два шага оказался рядом с Кывылджим. Положил руку ей на плечо — твёрдо, уверенно, давая опору.
— Я здесь, — сказал он тихо. — Я рядом.
Кывылджим кивнула, не в силах говорить. Она смотрела на дверь, ведущую в коридор, и ждала. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но она продолжала прижимать к себе Кемаля.
Они вошли.
Первой показалась женщина. Она держала в руках маленький сверток. Ребёнок. Её ребёнок. Их ребёнок.
За ней вошёл мужчина. Он нёс небольшую сумку с детскими вещами и смотрел только на свою жену, будто боялся, что она упадёт.
Они остановились на пороге гостиной, не решаясь войти дальше. Две семьи. Две пары родителей. Два малыша. Разделённые чудовищной ошибкой и соединённые кровью, которую нельзя отрицать.
Кывылджим медленно поднялась с дивана. Омер поддержал её под локоть. Кемаль на руках завозился, почувствовав напряжение матери, и уставился на незнакомых людей широко открытыми глазами.
Секунды тишины. Самые длинные в их жизни.
— Здравствуйте, — сказала наконец женщина с ребёнком на руках. Голос её дрожал. — Мы... мы Айдын. Зейнеп и Мехмет.
Кывылджим смотрела на неё. На эту женщину, которая растила её сына десять месяцев. Которая кормила его, купала, целовала на ночь. Которая сейчас стояла с их общим ребёнком на руках и выглядела так же разбито, как чувствовала себя сама Кывылджим.
— Кывылджим, — ответила она тихо. — А это... это Омер.
Она запнулась на его имени. Кто он ей сейчас? Бывший муж? Отец её ребёнка? Единственный, кто держит её на ногах?
Зейнеп перевела взгляд на Кемаля. В её глазах блеснули слёзы — она узнавала его. Своего сына. Того, кого родила, но не растила. Она передала ребенка которого держала на руках своему мужу.
— Можно? — прошептала она, делая шаг вперёд. — Можно мне... посмотреть на него?
Кывылджим судорожно вздохнула. Её руки, прижимающие Кемаля, задрожали ещё сильнее. Она не хотела отпускать. Не могла. Это было выше её сил.
Но она должна была.
Она опустила глаза на сына. Кемаль смотрел на неё, улыбался беззубым ртом и тянул ручки к её лицу.
— Маленький мой, — прошептала Кывылджим, целуя его в лоб. — Прости меня.
Она подняла глаза на Зейнеп. Потом медленно, с нечеловеческим усилием, протянула руки вперёд — отдавая.
Кемаль почувствовал, что что-то не так. Он обернулся, увидел незнакомое лицо, чужие руки, и — заплакал. Громко, требовательно, протягивая ручки обратно к маме.
— Ма-ма-ма! — закричал он сквозь слёзы.
Этот крик разрезал тишину, как нож. Зейнеп замерла, не зная, что делать. По её щекам текли слёзы. А Кывылджим...
Кывылджим чувствовала, как её сердце разрывается на миллион кусков. Она слышала, как её сын зовёт её. Впервые так ясно. Впервые так отчаянно.
— Кемаль, — выдохнула она и шагнула обратно, прижимая его снова. — Тише, тише, мама здесь. Я здесь, сыночек.
Омер шагнул вперёд, заслоняя их собой. Он посмотрел на Мехмета, на Зейнеп, на ребёнка в его руках — такого тихого, такого спокойного, непохожего на их шумного Кемаля.
— Дайте нам минуту, — сказал он глухо. — Пожалуйста. Одну минуту.
Мехмет кивнул и положил руку на плечо жене, удерживая её на месте.
А Кывылджим стояла посреди гостиной, прижимая к себе плачущего Кемаля, и качала его, и целовала, и шептала:
— Я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя. Где бы ты ни был, слышишь? Ты навсегда в моём сердце. Навсегда.
Кемаль всё плакал. Громко, надрывно, заливаясь слезами и протягивая ручки к Кывылджим. Каждый его всхлип отдавался болью в её сердце, разрывая его на части.
— Тише, тише, родной, — шептала Кывылджим, прижимая его к себе, покачивая, целуя мокрые щёчки. — Всё хорошо. Мама здесь. Я здесь.
Но она знала, что это неправда. Что через минуту она уже не будет для него «мамой». Что эти объятия — последние.
Омер стоял рядом, положив руку ей на спину, чувствуя, как дрожит её тело. Он смотрел на Зейнеп, на ребёнка в руках ее мужа — такой тихий, такой спокойный. И понимал, что сейчас произойдёт самое страшное в их жизни.
— Кывылджим, — тихо сказал он. — Нам нужно.
Она судорожно вздохнула, кивнула. Ещё раз поцеловала Кемаля в макушку, в лобик, в мокрую щёчку.
— Я люблю тебя, — прошептала она ему в самое ушко. — Всегда. Слышишь? Всегда.
Кемаль, будто поняв что-то, затих. Всхлипывал ещё, но уже не кричал. Смотрел на неё своими огромными глазами, полными слёз, и гладил её по щеке маленькой ладошкой.
— Мама, — сказал он одними губами, без звука.
Кывылджим закрыла глаза, чтобы не видеть этого. И медленно, с нечеловеческим усилием, протянула руки вперёд.
Зейнеп шагнула, взяла Кемаля. Малыш дёрнулся сначала, хотел заплакать, но женщина прижала его к себе, покачала, и он затих. Уткнулся носом в чужую шею и замер.
Кывылджим смотрела на это и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Если бы Омер не стоял рядом, поддерживая её за талию, она бы упала.
— Твой черёд, — сказал Омер тихо, обращаясь к Мехмету.
Мужчина шагнул вперёд, передавая свёрток в его руки. Омер принял ребёнка — осторожно, бережно, как самую хрупкую драгоценность в мире.
Мальчик был маленький. Совсем кроха — хотя по возрасту такой же, как Кемаль, но казался младше. Тоненькие ручки, тёмные волосики торчат смешным хохолком. Он не плакал. Просто смотрел на Омера своими огромными, тёмными глазами. Спокойно, внимательно, будто изучал.
— Привет, маленький, — прошептал Омер, и голос его дрогнул.
Ребёнок моргнул. И вдруг улыбнулся. Беззубой улыбкой — нет, стоп. Омер присмотрелся и увидел — внизу, на десне, уже проклюнулись два крошечных белых зубика.
— Смотри, — сказал он тихо, обращаясь к Кывылджим. — У него зубки.
Кывылджим подошла ближе, заглянула в лицо малышу. Он перевёл взгляд на неё — и снова улыбнулся. Так спокойно, так доверчиво, будто знал её всю жизнь.
— Можно? — спросила она, протягивая руки.
Омер осторожно передал ей ребёнка.
Как только Кывылджим прижала его к себе, мальчик вздохнул глубоко-глубоко, прильнул к ней, уткнулся носиком в её грудь и закрыл глаза. Будто вернулся домой после долгого пути. Будто узнал — это его место. Его мама.
Кывылджим замерла, чувствуя это тепло, это доверие, эту невероятную связь, которая возникла между ними в одну секунду. По её щеке скатилась слеза и упала на головку малыша.
— Здравствуй, — прошептала она. — Здравствуй, мой хороший.
— Пройдёмте, — раздался тихий голос Сенмез. Женщина поднялась с дивана, жестом приглашая всех сесть. — Садитесь. Нам нужно поговорить.
Зейнеп, всё ещё прижимая к себе притихшего Кемаля, опустилась на один диван. Мехмет сел рядом, положив руку ей на спину, поддерживая.
Кывылджим с Омером сели напротив. Кывылджим держала на руках уже своего малыша, Омер сидел рядом, не отрывая взгляда от них обоих.
Тишина повисла в комнате. Две семьи, два ребёнка, одна общая боль.
Кывылджим смотрела на Кемаля — на своего мальчика, который сидел на руках у чужой женщины и вертел головой, разглядывая комнату. Он уже успокоился, только шмыгал носом иногда. И вдруг встретился взглядом с Кывылджим.
На секунду мир остановился. Кемаль смотрел на неё, и в его глазах было столько любви и доверия, что у Кывылджим перехватило дыхание. Он не понимал, что происходит. Он просто знал, что его мама рядом.
— Кывылджим, — тихо позвал Омер, выводя её из оцепенения. — Спроси.
Она перевела взгляд на женщину напротив.
— Как его зовут? — спросила она тихо, глядя на малыша у себя на руках. — Как вы назвали его?
Зейнеп подняла глаза. В них стояли слёзы, но она держалась.
— Мустафа, — ответила она. — Мы назвали его Мустафа.
Кывылджим опустила глаза на ребёнка. Мустафа. Красивое имя. Сильное.
— Мустафа, — прошептала она, гладя его по головке. Малыш открыл глаза, посмотрел на неё и снова улыбнулся.
И тут она почувствовала на себе взгляд Омера. Подняла голову — их глаза встретились.
Одновременно, не сговариваясь, они произнесли:
— Мустафа Кемаль.
Пауза. Тишина. А потом — понимание.
Она посмотрела на малыша — на своего настоящего сына — и улыбнулась сквозь слёзы.
— Добро пожаловать домой, Мустафа Кемаль, — прошептала она. — Мы так долго ждали тебя.
Малыш вздохнул во сне и крепче прижался к ней.
А напротив, на другом диване, Кемаль вдруг громко загудел, требуя внимания. Зейнеп испуганно посмотрела на него, но Мехмет уже протянул руки, подхватил малыша и посадил к себе на колени.
— Ну что, Кемаль, — сказал он тихо. — Познакомимся?
Кемаль посмотрел на него серьёзно, изучающе. Потом перевёл взгляд на Зейнеп. Потом снова на Кывылджим.
— Мама, — сказал он чётко и протянул ручки в её сторону.
Кывылджим закусила губу до крови, чтобы не разрыдаться. Она не могла. Не имела права. Мустафа спал у неё на руках, доверчиво прижавшись. А Кемаль звал её.
— Иди к нему, — вдруг сказала Зейнеп тихо. — Пожалуйста. Попрощайся.
Кывылджим посмотрела на Омера. Он кивнул.
Она осторожно передала спящего Мустафу Омеру и поднялась. Подошла к Кемалю, присела перед ним на корточки.
— Я здесь, малыш, — сказала она, беря его за ручку. — Я здесь.
Кемаль сразу успокоился, улыбнулся ей и потянулся, чтобы поцеловать — по-своему, по-детски, ткнувшись мокрым ртом в её щёку.
Кывылджим обняла его. В последний раз.
— Я люблю тебя, — прошептала она. — Всегда помни это. Что бы ни случилось, я люблю тебя.
Она поцеловала его и медленно, с нечеловеческим усилием, отстранилась. Встала. Вернулась на свой диван. Взяла у Омера Мустафу.
Кемаль смотрел на неё с недоумением. Почему мама ушла? Почему не берёт его?
— Кемаль, — позвала Зейнеп тихо, протягивая руки. — Иди ко мне, маленький.
Малыш поколебался секунду. Потом — переполз к ней. Устроился на руках, но глаз не сводил с Кывылджим.
Так они и сидели. Две мамы, два папы, два малыша. И огромная, невидимая стена между ними — стена из десяти месяцев любви, которую нельзя забыть.
Тишина в гостиной становилась невыносимой. Каждый смотрел на своих — и на чужих — детей, и никто не знал, как разорвать этот круг боли.
Мехмет первым нарушил молчание. Он тяжело поднялся, уже держа на руках притихшего Кемаля, и посмотрел на жену.
— Зейнеп, нам пора, — сказал он глухо. — Чем дольше мы здесь, тем больнее будет. Всем.
Зейнеп кивнула, вытирая слёзы. Она встала, подошла к мужу, забрала Кемаля. Малыш завозился, но не заплакал — только смотрел на Кывылджим огромными вопросительными глазами.
В этот момент в гостиную вошла Севиляй. В руках она несла небольшую сумку — вещи Кемаля. Те самые распашонки, которые Кывылджим выбирала с такой любовью. Погремушки, которыми он играл. Любимое одеяльце с мишками.
— Вот, — тихо сказала Севиляй, ставя сумку. — Здесь всё... всё, что нужно.
Зейнеп посмотрела на сумку, и по её щеке снова покатилась слеза.
— Спасибо, — прошептала она.
Кывылджим вдруг встала. Мустафа завозился у неё на руках, но она передала его Омеру и сделала шаг вперёд.
— Подождите, — сказала она. Голос её дрожал, но в нём чувствовалась решимость. — Пожалуйста.
Зейнеп обернулась.
— Я понимаю, что это... что всё это невыносимо, — Кывылджим с трудом подбирала слова. — Но мы ничего не знаем о них. О наших детях. О тех месяцах, которые мы потеряли.
Она перевела взгляд на Кемаля. Малыш смотрел на неё и улыбался, не понимая, что происходит.
— Можно мы... можно мы будем созваниваться? Иногда? Просто чтобы знать... как он? Что любит? Как спит? Что ест?
Зейнеп расплакалась в голос. Мехмет обнял её за плечи, но она высвободилась и шагнула к Кывылджим.
— Да, — сказала она сквозь слёзы. — Конечно, да. Я тоже... я тоже хочу знать про Мустафу. Я всю ночь не спала, думала о нём. Какой он? Что любит?
Кывылджим кивнула, сглатывая ком в горле.
— Кемаль... — начала она и осеклась. Голос предательски дрогнул. — Кемаль любит спать при включенном ночнике. И ему нужно петь колыбельную. Обязательно. Иначе ворочается всю ночь.
Зейнеп слушала, ловя каждое слово, будто это было самое важное знание в мире.
— А Мустафа... — она посмотрела на малыша, который сейчас был на руках у Омера. — Мустафа спит только со светом, можно так же ночник. Боится темноты. И его нужно покачивать. Он не засыпает просто так, только если качать. И ещё... он любит, когда ему гладят спинку.
Они смотрели друг на друга — две матери, разделённые чудовищной ошибкой и связанные кровью своих детей.
— Я запишу, — сказала Зейнеп. — Всё запишу. И буду звонить. Обещаю.
— И я, — кивнула Кывылджим.
Повисла пауза. Самая тяжёлая в их жизни.
— Нам правда пора, — тихо сказал Мехмет. — Зейнеп, пойдём.
Зейнеп кивнула, но не двинулась с места. Она смотрела на Кывылджим, и в этом взгляде было столько боли, что, казалось, воздух стал гуще.
Кывылджим шагнула к ней. Протянула руки к Кемалю.
— Можно? — спросила она одними губами. — В последний раз?
Зейнеп молча передала ей малыша.
Кывылджим прижала Кемаля к груди так сильно, что он заворчал. Она целовала его макушку, его щёчки, его маленькие ручки. Вдыхала его запах, пытаясь запомнить навсегда.
— Я люблю тебя, — шептала она. — Я всегда буду любить тебя. Будь счастлив, мой мальчик. Расти большим и сильным. И знай, что где-то есть мама, которая тебя никогда не забудет.
Кемаль смотрел на неё серьёзно, будто понимал каждое слово. Потом улыбнулся — своей беззубой улыбкой — и потрогал её щёку.
— Мама , — сказал он.
У Кывылджим оборвалось сердце. Она поцеловала его в последний раз и, с нечеловеческим усилием, передала обратно Зейнеп.
— Береги его, — прошептала она.
— Всегда, — ответила Зейнеп.
Они пошли к выходу. Все двинулись в коридор — Кывылджим, Омер с Мустафой на руках, Сенмез, Севиляй. Зейнеп с Кемалем, Мехмет с сумкой.
В прихожей Зейнеп остановилась. Обернулась.
— Спасибо вам, — сказала она тихо. — За то, что вы не стали устраивать скандал. За то, что согласились на обмен. За то... за то, что вы любили его.
Кывылджим не могла говорить. Только кивнула.
Мехмет открыл дверь. Они вышли.
Дверь закрылась.
Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Кывылджим стояла в коридоре, глядя на закрытую дверь. Её руки всё ещё помнили тяжесть Кемаля. Её губы всё ещё чувствовали тепло его поцелуев. А его больше не было.
— Мой сын ушёл, — прошептала она. — Мой мальчик... ушёл.
Слёзы хлынули потоком. Не сдерживаясь, не вытирая, она плакала навзрыд, прижав ладони к лицу. Всё, что она сдерживала последние сутки, всё, что копилось в груди, вырвалось наружу.
Она покачнулась и уперлась лбом в грудь Омера. Просто чтобы не упасть. Чтобы хоть за что-то держаться в этом рухнувшем мире.
Омер обнял её одной рукой — второй он прижимал к себе Мустафу. Прижал Кывылджим к себе, давая опору, давая тепло, давая возможность просто быть.
— Я здесь, — шептал он. — Я с тобой. Мы справимся.
И вдруг Кывылджим почувствовала что-то маленькое и тёплое на своей щеке.
Она подняла голову.
Мустафа — её настоящий сын — протянул к ней ручку. Маленькие пальчики касались её мокрой щеки, будто вытирали слёзы. Он смотрел на неё своими огромными глазами, и в этом взгляде было столько доверия, столько любви, столько... узнавания.
Кывылджим замерла.
— Омер... — прошептала она. — Посмотри...
Мустафа улыбнулся ей. Потом снова потянулся, погладил по щеке и что-то загудел — успокаивающе, по-детски, будто говорил: «Не плачь, мама. Я здесь».
Это было как удар молнии. Как вспышка света в кромешной тьме.
Кывылджим смотрела на этого малыша — на своего сына, которого она впервые взяла на руки всего полчаса назад, — и видела в его глазах то же самое, что видела в глазах Кемаля. Безусловную любовь. Доверие. Родство.
— Ты меня знаешь, — прошептала она, беря его маленькую ладошку в свою. — Ты чувствуешь меня.
Мустафа заулыбался шире и снова потянулся к ней.
Кывылджим осторожно взяла его у Омера. Прижала к себе. И впервые за этот день — впервые с той минуты, как проснулась утром, — почувствовала, как внутри разгорается что-то новое.
Боль никуда не ушла. Рана от потери Кемаля будет кровоточить ещё долго. Но рядом с этой болью зарождалась любовь. Любовь к этому маленькому человечку, который так доверчиво прильнул к ней.
— Здравствуй, сынок, — прошептала она, целуя его в макушку. — Я твоя мама. И я обещаю тебе — я буду любить тебя так сильно, что ты никогда не почувствуешь себя чужим. Никогда.
Мустафа вздохнул глубоко-глубоко, уткнулся носом ей в шею и закрыл глаза. Доверился. Уснул.
Омер подошёл ближе, обнял их обоих.
— Мы справимся, — сказал он тихо. — Вместе.
Кывылджим кивнула, прижимая к себе сына. Её сына.
Впереди была долгая дорога исцеления. Но первый шаг они уже сделали.