KıvMer.OneLove

Машина Омера так и стояла у её дома. Он не мог уехать. Просто не мог. Он стоял, опершись спиной о капот, руки в карманах пальто, взгляд прикован к тёмным окнам её спальни. Ветер трепал волосы, но он не замечал холода. Внутри всё горело — ожиданием, страхом, надеждой.

Он ждал. Просто ждал.

Прошло пять минут. Десять. Тишина давила на уши, смешиваясь с гулом собственных мыслей.

А потом дверь дома открылась.

Она стояла на пороге.

В свете уличного фонаря её лицо было бледным, как мел. А по щекам — неостановимо, беззвучно — текли слёзы. Она не вытирала их. Она просто стояла и смотрела на него, будто не веря, что он всё ещё здесь.

Омер оттолкнулся от машины. Сделал шаг к ней. Потом ещё один. Его сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Они встретились на полпути. Она не сказала ни слова. Просто шагнула вперёд — и упала в его объятия.

Он поймал её. Прижал к себе так крепко, как будто боялся, что она исчезнет, растворится в ночном воздухе, оставив его одного. Его руки обхватили её спину, прижимая к груди, его подбородок уткнулся в её макушку, и он чувствовал, как её тело сотрясают беззвучные рыдания.

— Я здесь, — прошептал он. — Я здесь, Кывылджим. Я никуда не ушёл.

Она не отвечала. Только плакала — уткнувшись лицом в его плечо, вцепившись пальцами в его пальто, как в последнюю опору в этом тонущем мире. А он стоял, обнимал её, гладил по спине, по волосам, шептал что-то бессвязное, успокаивающее, глупое — лишь бы она слышала, что он рядом.

Время потеряло смысл. Могло пройти пять минут, могло полчаса — они оба не считали. Важно было только тепло её тела, запах её волос, её дыхание, сбившееся от слёз.

Когда рыдания стихли, превратившись в тихие, судорожные всхлипы, она медленно подняла голову. Её глаза — красные, опухшие, мокрые — встретились с его глазами. В них не было злости. Только вопрос. Только недоумение.

— Почему? — прошептала она. Голос был хриплым, сломленным. — Почему ты не уехал, Омер?

Он смотрел на неё долго. Так долго, что ночь вокруг них успела стать глубже, тише, прозрачнее.

— Не смог, — ответил он просто. — Пытался. Завёл машину. Посмотрел на твои окна. И понял, что не могу.

— Я сказала тебе уйти.

— Ты всегда говоришь мне уйти, — усмехнулся он горько. — Но я никогда не уходил по-настоящему. Ты знаешь это.

Она молчала. Только смотрела на него — сквозь слёзы, сквозь усталость, сквозь боль.

— Я плачу, — сказала она. — Ты видишь? Опять плачу из-за тебя.

— Вижу, — кивнул он. — И мне больно от каждой твоей слезы. Но я всё равно здесь. Потому что быть здесь и видеть твои слёзы лучше, чем быть где-то и не знать, плачешь ты или нет.

— Это безумие.

— Да, — согласился он. — Я же говорил. Я ревную как сумасшедший. И люблю так же.

Она провела ладонью по лицу, вытирая слёзы, но они всё еще текли — теперь уже тише, спокойнее.

— Я не знаю, что с тобой делать, — прошептала она. — Ты разрушаешь все мои планы. Все мои стены. Ты всё разрушаешь. Ты меня разрушаешь.

— Прости, — сказал он. — Я не специально. Я просто... не умею без тебя.

Она смотрела на него. Долго. Изучающе. Будто видела впервые.

— Ты замёрз, — вдруг сказала она.

— Что?

— Ты стоишь здесь в одном пальто, ветер ледяной, а ты даже не замечаешь. — Она коснулась пальцами его щеки. — Ледяной.

Он поймал её руку. Прижал к своей щеке, закрывая глаза.

— Ты теплее, — прошептал он.

Она не отняла руку. Стояла, позволяя ему это маленькое, интимное безумие.

— Я не приглашаю тебя, — сказала она тихо. — Я просто... не прогоняю. Пока.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё с такой благодарностью, будто она подарила ему жизнь.

— Этого достаточно, — ответил он. — Больше, чем достаточно.

— Идиот, — выдохнула она, но в этом слове не было злости. Только усталая, тёплая нежность.

— Твой идиот, — кивнул он.

Она покачала головой, но на губах дрогнуло что-то похожее на улыбку. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё.

— Кывылджим, — начал он осторожно, — пусти меня внутрь. Хотя бы на полчаса.

Она покачала головой, отводя взгляд.

— Не надо, Омер. Ты же знаешь, чем это заканчивается.

— Ничем не закончится, — пообещал он. — Я просто... я замёрз. Дай мне согреться.

— У тебя есть дом, — напомнила она. — Там тепло.

— Там нет тебя.

Она закрыла глаза, борясь с собой.

— Омер, если она узнает, что ты здесь... твоя жена опять придёт. Устроит скандал. Я больше не выдержу этого, слышишь? Я устала. Устала быть той, кого поливают грязью при всех.

— Я не дам ей войти, — сказал он твёрдо. — Обещаю.

— Ты не можешь этого обещать, — горько усмехнулась она. — Ты не контролируешь её.

Он молчал, потому что знал — она права.

— Тогда просто чай, — попросил он, и в его голосе прозвучало что-то мальчишеское, беззащитное. — Кывылджим, я правда замёрз. Дай мне чашку чая. И... можно я посмотрю на Кемаля? Хотя бы одним глазом, пока он спит. Я не разбужу. Просто увижу.

Она смотрела на него. На его посиневшие от холода губы, на дрожащие руки, которые обнимали ее. На его глаза — уставшие, отчаянные, но такие родные.

И сдалась.

— Чай, — сказала она строго. — И пять минут у кроватки. Потом уходишь.

— Хорошо, — кивнул он. — Спасибо.

Она открыла дверь, пропуская его внутрь.

В прихожей пахло домом — Кемалем, уютом, её духами. Омер вошёл и замер, впитывая этот запах, эту атмосферу, это ощущение правильности, которое не мог найти больше нигде.

— Снимай пальто, — бросила Кывылджим, проходя на кухню. — Садись, я сделаю чай.

Он послушно снял пальто, повесил на крючок и прошёл на кухню. Сел за стол, оглядываясь. Всё было так знакомо и так напоминало о прошлом — о том, что он потерял.

Кывылджим поставила чайник, достала чашки. Её движения были быстрыми, нервными — она явно жалела о своём решении, но отступать было поздно.

— Ты как? — спросил он тихо.

— Нормально, — ответила она, не оборачиваясь. — А ты?

— Замёрз, — напомнил он. — Но уже отогреваюсь.

Она поставила перед ним дымящуюся кружку. Села напротив, обхватив свою чашку ладонями.

— Пей давай.

Он сделал глоток. Горячий чай обжёг горло, но это было приятно.

— Вкусно, — сказал он. — Спасибо.

Она кивнула, не поднимая глаз. Молчание повисло между ними — не тяжёлое, не напряжённое, а какое-то усталое, домашнее.

Он допил чай медленно, смакуя каждую секунду этого неожиданного покоя.

— Пойдём, — сказала она тихо. — Покажу Кемаля.

Они стояли у кроватки Кемаля, и тишина в комнате нарушалась только дыханием ребенка. Ночник отбрасывал мягкие синие тени, и в этом приглушённом свете лицо спящего ребёнка казалось безмятежным, как у ангела.

Омер смотрел на него не отрываясь. В его глазах было столько боли, нежности и отчаяния, что у Кывылджим сжалось сердце. Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, погладил сына по головке. Кемаль во сне чмокнул губами и улыбнулся чему-то своему, детскому.

— Кывылджим, он ведь наш правда, — прошептал Омер, пытаясь уверить себя в этом окончательно.

Кывылджим почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. Она шагнула ближе и положила руку ему на плечо.

— Омер, — сказала она тихо, но твёрдо. — Даже не смей думать иначе. Никогда. Кемаль — твой сын. Мой сын. Наш. И никакие анализы, никакие бумажки этого не изменят.

Он поднял на неё глаза. В них стояли слёзы, которые он не позволял себе пролить.

— Спасибо, — выдохнул он. — За то, что говоришь это.

Она кивнула, не в силах ответить. Они постояли ещё немного у кроватки, а потом Кывылджим мягко взяла его за руку и потянула к выходу.

— Пойдём. Не будем его будить.

В коридоре, у лестницы, она остановилась и повернулась к нему.

— Тебе пора, Омер. Уже поздно.

Он смотрел на неё в полумраке. Свет из детской падал на её лицо, делая его ещё более уязвимым.

— Кывылджим... — начал он.

— Нет, — перебила она, устало качая головой. — Не начинай. Мы договорились — чай, посмотреть на Кемаля, и ты уходишь.

— Я знаю, — кивнул он. — Но...

— Никаких «но», Омер. — В её голосе зазвучали знакомые стальные нотки. — Ты должен идти. Если Бадэ узнает, что ты здесь...

— К чёрту Бадэ, — вырвалось у него.

— Для тебя — может быть, — отрезала она. — А для меня это очередной скандал, очередное унижение, очередная ночь, когда я не могу уснуть от стыда. Я устала, Омер. Устала быть той, кого поливают грязью. Устала оправдываться. Устала бояться.

— Я не дам ей войти, — повторил он свою старую, уже не звучащую убедительно фразу.

— Ты не сможешь её контролировать, — вздохнула она. — Никто не сможет. А она будет приходить снова и снова. И каждый раз я буду чувствовать себя...

Она не договорила. Слова застряли в горле.

Омер шагнул ближе. Между ними оставалось всего несколько сантиметров — ничтожное расстояние, которое ничего не значило и значило всё.

— Позволь мне остаться, — прошептал он. — Хотя бы на одну ночь.

— Омер...

— Я не прошу ни о чём, — перебил он. — Просто быть рядом. Слышать, как ты дышишь. Знать, что ты здесь, в безопасности, что ты не одна. Я устал уходить, Кывылджим. Устал возвращаться в пустой дом. Устал просыпаться и не знать, как ты, где ты, с кем ты.

— Это не моя проблема, — ответила она, но в голосе уже не было прежней уверенности.

— Ты — моя единственная проблема, — возразил он. — И моё единственное решение.

Она смотрела на него, и стены, которые она строила, рушились одна за другой. Он был слишком близко. Его глаза были слишком честными. Его дыхание касалось её губ.

— Уходи, — прошептала она в последний раз, уже без всякой надежды, что он послушает.

Вместо ответа он наклонился и поцеловал её.

Это был не тот поцелуй, что у двери — отчаянный, требовательный, сметающий всё на своём пути. Этот был тихим. Просящим. Почти робким.

Он касался её губ, как касаются самого хрупкого в мире, и ждал. Ждал, что она оттолкнёт. Ждал, что она скажет «нет».

Она не сказала.

Её руки сами поднялись и легли ему на грудь — не отталкивая, а задерживая, удерживая, не давая исчезнуть. Она ответила на поцелуй — сначала несмело, а потом с той же отчаянной нежностью, с какой он просил разрешения остаться.

Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, её глаза были влажными.

— Ты нечестно играешь, — прошептала она.

— Я не играю, — ответил он. — Я люблю.

Она закрыла глаза. Прислонилась лбом к его груди.

— Одна ночь, — сказала она едва слышно. — Только одна.

Он обнял её, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что она передумает.

— Спасибо, — выдохнул он в её волосы. — Спасибо.

Она подняла голову и посмотрела на него. В её глазах не было счастья — только усталость, только тихая благодарность за то, что он есть, и страх перед тем, что будет утром.

— Пойдём, — сказала она. — Только тихо.

Он взял её за руку, и они пошли в спальню — туда, где ночь обещала стать убежищем от всего мира, от всех проблем, от всех «нельзя» и «никогда».

Хотя бы на одну ночь.

Кывылджим взяла с кровати шёлковую ночную сорочку и, не глядя на Омера, скрылась в ванной. Щёлкнул замок, зашумела вода — она осталась одна под горячими струями, пытаясь смыть с себя этот день, этот вечер, эту бесконечную усталость.

Омер остался в спальне один.

Он постоял посреди комнаты, прислушиваясь к звуку воды, к тишине дома, к собственному сердцу, которое никак не хотело успокаиваться. Взгляд скользнул по знакомой обстановке — кровать, на которой они когда-то просыпались вместе, тумбочка, где до сих пор стояла их фотография с Кемалем, зеркало, в котором она поправляла волосы по утрам.

А потом он увидел дверь в гардеробную. Приоткрытую. Манящую.

Он не должен был туда заходить. Это было личное пространство, её территория. Но ноги сами понесли его к двери, и через секунду он уже стоял внутри, ошеломлённый тем, что увидел.

Его сторона была нетронута.

Там, где раньше висели его пиджаки и рубашки, до сих пор пустовали вешалки. Полки, где лежали его свитера, были пусты, но аккуратно протёрты от пыли. Ящик, в котором он держал запонки и часы, был закрыт, но Омер знал — внутри всё ещё лежат те мелочи, которые он забыл, когда уходил.

Вокруг было море её вещей. Платья, костюмы для съёмок, домашняя одежда, обувь, сумки — всё это занимало большую часть гардеробной. Но его половина оставалась свободной. Как будто она ждала. Как будто Кывылджим, раскладывая свои новые покупки, каждый раз останавливалась и думала: «Нет, это место не для меня. Это его».

Омер провёл пальцем по пустой вешалке. На ней не было пыли — значит, она протирала здесь регулярно. Ухаживала за пустотой. Берегла её.

У него перехватило дыхание.

Зачем она это делала? Почему не заняла освободившееся место, не расставила свои туфли, не повесила ещё одно платье? У неё было полное право вычеркнуть его из этого дома, из этой жизни, из этого пространства. Но она не вычеркнула. Она сохранила.

Он представил, как она заходит сюда каждый день. Выбирает одежду. Проходит мимо его пустой половины. И каждый раз, наверное, останавливается на секунду. Вспоминает. И идёт дальше, потому что иначе — слишком больно.

— Омер?

Голос Кывылджим вырвал его из оцепенения. Она стояла в дверях гардеробной, уже в халате, с мокрыми волосами, и смотрела на него странным, непроницаемым взглядом.

— Ты здесь...

— Прости, — выдохнул он. — Я не должен был...

— Всё в порядке, — перебила она.

— Почему? — спросил он, и в его голосе было столько боли, что она вздрогнула. — Почему ты ничего не трогала?

Она отвела взгляд. Подошла к своей половине, поправила несуществующую складку на платье.

— Не знаю, — ответила она тихо. — Наверное, потому что... если бы я убрала твои вещи, пришлось бы признать, что ты не вернёшься. А я... я не была готова это признать.

— Кывылджим...

— Я знаю, это глупо, — перебила она, всё ещё не глядя на него. — Ты женился на другой. У вас должен был родиться ребёнок. Ты не должен был возвращаться. Но моя гардеробная... она не знала об этом. Она просто ждала.

Он подошёл к ней. Осторожно, медленно, как к раненой птице. Встал за спиной, но не коснулся.

— Я не заслуживаю этого, — сказал он хрипло.

— Знаю, — ответила она. — Но это не имеет значения.

— Что имеет значение?

Она повернулась к нему. В её глазах блестели слёзы, но голос был твёрдым.

— То, что я до сих пор оставляю для тебя место. В гардеробной. В доме. В своей жизни. Хотя ты раз за разом доказываешь, что этого делать не стоит.

— Кывылджим...

— Я устала бороться с этим, — выдохнула она. — С тем, что ты — часть меня. Что даже когда тебя нет, ты есть. В пустых вешалках. В невысказанных словах. В каждой ночи, когда я просыпаюсь и тянусь к твоей половине кровати, а там — пустота.

Он не выдержал. Притянул её к себе, обнял, прижал так крепко, что она пискнула.

— Прости меня, — шептал он в её волосы. — Прости за каждую пустую ночь. За каждую слезу. За каждую вешалку, которая ждала меня, пока я был не там, где должен.

Она не плакала. Просто стояла, уткнувшись носом в его грудь, вдыхая знакомый запах, который, казалось, навсегда въелся в её память.

— Ты всё ещё пахнешь так же, — прошептала она.

— А ты всё ещё пахнешь домом, — ответил он.

Они стояли в гардеробной, среди её платьев и его пустоты, и впервые за долгое время эта пустота начала заполняться. Чем-то хрупким. Чем-то важным. Чем-то, что они оба боялись назвать вслух.

— Пойдём спать, — сказала она наконец. — Я устала.

— Пойдём, — кивнул он.

Перед тем как выйти из комнаты, Кывылджим потянулась к одной из верхних полок, доставая оттуда что-то мягкое, синее.

Она протянула ему пижаму, его любимую. Ту, в которой он просыпался здесь каждое утро когда-то давно.

— Держи, — сказала она, не глядя ему в глаза. — Я стирала её иногда. Не знаю зачем. Просто... рука не поднималась выбросить.

Он взял пижаму, и его пальцы на мгновение задержались на её ладони.

— Кывылджим...

— Переодевайся, — перебила она, мягко высвобождая руку. — Я подожду.

Она вышла, прикрыв за собой дверь гардеробной.

Омер остался один. Он медленно развернул пижаму — она пахла её кондиционером для белья, тем самым, которым она пользовалась всегда. Ваниль и что-то ещё, неуловимо домашнее. Он прижал ткань к лицу на секунду, закрывая глаза, позволяя этому запаху заполнить пустоту внутри.

Потом быстро переоделся. Пижама сидела как влитая — будто он не уходил отсюда никогда.

Он открыл дверь и вышел в спальню.

Кывылджим стояла у туалетного столика в углу комнаты. Её ночная сорочка слегка выглядывала из под шелкового халата — лёгкая, тонкая, почти прозрачная в приглушённом свете ночника. Она расчёсывала волосы, глядя на своё отражение в зеркале.

Омер замер, глядя на неё. В этом жесте было столько интимности, столько давно забытой домашней нежности, что у него перехватило дыхание. Она не оборачивалась, но чувствовала его взгляд — он видел это по тому, как чуть напряглись её плечи, как замедлилась рука с расчёской.

Он подошёл. Медленно, почти неслышно. Остановился у неё за спиной, глядя на их отражения в зеркале — она в халате, он в своей старой пижаме, и как будто ничего не менялось, как будто не было этих месяцев боли и разлуки.

Она замерла. Расчёска остановилась на полпути.

— Омер... — выдохнула она.

Вместо ответа он наклонился и коснулся губами её шеи. Там, где билась жилка, там, где кожа была самой тонкой, самой чувствительной.

Она вздрогнула. Расчёска выпала из ослабевших пальцев и с тихим стуком упала на туалетный столик.

— Омер... — повторила она, но теперь в её голосе не было протеста. Только вопрос. Только предчувствие.

Он не ответил. Его губы скользили выше — по линии челюсти, к мочке уха, которую он слегка прикусил, вызывая у неё новую дрожь. Его руки легли ей на талию, поверх шёлка, медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения.

Она закрыла глаза. Откинула голову назад, на его плечо, открывая шею для его поцелуев. В зеркале он видел её лицо — расслабленное, уязвимое, прекрасное в своей беззащитности.

— Я скучал по этому, — прошептал он ей в висок. — По твоему запаху. По твоей коже. По тому, как ты вздрагиваешь, когда я касаюсь тебя вот здесь.

Его пальцы скользнули под халат, сначала к талии, позже поднимаясь выше, к рёбрам.

— Омер... — выдохнула она, и в этом выдохе было всё — и страх, и желание, и та самая усталость от одиночества, которую только он мог утолить.

— Я здесь, — ответил он. — Я никуда не уйду.

Его губы снова нашли её шею, спускаясь ниже, к плечу, отодвигая край халата. Она повернулась в его руках, оказавшись лицом к лицу с ним. В её глазах блестели слёзы, но она не плакала — просто смотрела на него, пытаясь найти ответ на вопрос, который не решалась задать вслух.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Я тоже, — признался он. — Но я больше боюсь потерять тебя снова, чем всего остального.

Она подняла руку и коснулась его щеки. Провела пальцами по скуле, по линии челюсти, по губам. Он поймал её пальцы и поцеловал — сначала кончики, потом ладонь, потом запястье, где бился пульс.

— Останься, — прошептала она. — До утра.

— Навсегда, — ответил он.

И поцеловал её — долго, глубоко, с той отчаянной нежностью, которая накапливалась месяцами разлуки. Его руки стянули с неё халат, и шёлк упал к ногам, оставляя её в одной тонкой сорочке.

Он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила — и понёс к кровати.

Она смотрела на него снизу вверх, когда он опускал её на прохладные простыни. В её глазах не было больше страха. Только доверие. Только тихая, усталая радость.

— Я люблю тебя, — сказал он, нависая над ней.

— Я знаю, — ответила она, притягивая его к себе за воротник пижамы. — Докажи.

Их губы встретились.

Этот поцелуй не был нежным. В нём не было той робкой осторожности, с которой он касался её шеи минуту назад. Это был голод. Настоящий, животный голод двух людей, которые слишком долго притворялись, что могут жить друг без друга.

Она целовала его так, будто хотела выпить до дна, забрать себе каждую секунду, каждое прикосновение, каждую клетку его тела. Её пальцы вцепились в ткань его пижамы, сминая её, притягивая его ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра.

Омер отвечал тем же. Его руки скользили по её телу поверх тонкой сорочки — по спине, по талии, по бёдрам, — оставляя за собой дорожку мурашек. Он гладил, сжимал, исследовал, будто заново учил эту карту, которую знал когда-то наизусть.

— Я с ума сходил по тебе, — выдохнул он, отрываясь от её губ на секунду, чтобы перевести дыхание. — Каждую ночь. Каждую минуту.

— Не говори, — прошептала она, притягивая его обратно. — Просто будь.

Она рванула ворот его пижамы, пуговицы жалобно звякнули и разлетелись в стороны, открывая его грудь. Он усмехнулся, но усмешка тут же превратилась в стон, когда её губы коснулись его ключицы, спускаясь ниже, оставляя влажный след.

— Кывылджим...

— Тсс, — прошептала она, поднимая на него глаза. В них горел тот самый огонь, который он помнил — дикий, неукротимый, принадлежащий только ему. — Ты просил остаться. Ты остался. Теперь ты мой.

Его глаза потемнели от желания.

— Я всегда был твоим, — сказал он хрипло. — Даже когда пытался убедить себя в обратном.

Она обхватила его лицо ладонями, вглядываясь в каждую черту.

— Докажи, — повторила она.

И он доказывал.

Каждым прикосновением, каждым поцелуем, каждым движением. Он гладил её так, будто она была сделана из самого хрупкого стекла, и в то же время так, будто хотел запомнить каждую линию её тела кончиками пальцев навсегда.

Её сорочка исчезла — он даже не заметил, когда. Просто вдруг его губы коснулись обнажённой кожи, и это стало новой точкой отсчёта. Он целовал её грудь, живот, бёдра, возвращался к губам, снова спускался вниз, и она выгибалась под ним, впиваясь пальцами в его плечи, в простыни, в воздух.

— Пожалуйста, — выдохнула она, и это слово было самой честной молитвой.

Он вошёл в неё медленно, давая время привыкнуть, принять. Она вскрикнула — не от боли, от полноты ощущений, от того, как правильно это было, как будто две половины одного целого наконец соединились.

Он замер на мгновение, глядя ей в глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась — впервые за долгое время по-настоящему, без надрыва, без боли.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Помни это. Всегда.

— Я помню, — ответила она. — Я всегда помнила.

И они начали двигаться в одном ритме — простом и сложном одновременно. В этом танце не было места прошлому, обидам, ошибкам. Было только настоящее. Только они. Только это неистовое, неумирающее чувство, которое пережило всё.

В какой-то момент она запрокинула голову и закричала — беззвучно, уткнувшись лицом в его плечо, чтобы не разбудить Кемаля. Её тело сотрясала дрожь, волны наслаждения накрывали одна за другой, и он ловил их, целовал её мокрые щёки, гладил по спине, шептал что-то бессвязное, нежное, глупое.

А когда всё стихло, они лежали, переплетённые, тяжело дыша, и тишина вокруг казалась живой, наполненной их общим дыханием.

— Ты не представляешь, как я скучала по этому, — прошептала она, проводя пальцем по его груди.

— Представляю, — ответил он. — Потому что скучал так же.

Она подняла голову, посмотрела на него.

— Что теперь будет?

— Не знаю, — честно ответил он. — Но что бы ни было — мы будем вместе. Я больше не отпущу тебя.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она прикрыла глаза, устраиваясь поудобнее в его объятиях. Он натянул на них обоих одеяло, прижал её крепче.

— Завтра будет тяжёлый день, — сказала она.

— Завтра будет завтра, — ответил он. — А сейчас — ночь. Наша ночь.

Она не ответила. Только вздохнула и провалилась в сон — глубокий, спокойный, без сновидений. Впервые за долгие месяцы.

Он ещё долго смотрел на неё, на её лицо, расслабленное и беззащитное, и думал о том, что готов отдать всё, чтобы видеть её такой каждую ночь.

Утро ворвалось в спальню не с первыми лучами солнца, а с требовательным, настойчивым плачем, раздавшимся из радионяни. Кемаль проснулся и давал об этом знать всему дому.

Кывылджим открыла глаза, на секунду дезориентированная теплом и тяжестью руки, обвивавшей её талию. А потом воспоминания прошлой ночи накрыли её тёплой волной. Она улыбнулась, но плач сына тут же вернул её в реальность.

— Кемаль проснулся, — прошептала она, пытаясь осторожно высвободиться из объятий.

— Пусть подождёт, — пробормотал Омер хриплым со сна голосом и притянул её обратно, накрывая её губы своими.

Поцелуй был сонным, тёплым, полным той утренней нежности, от которой хотелось раствориться и забыть обо всём на свете. Кывылджим на мгновение закрыла глаза, позволяя себе эту роскошь.

Но плач Кемаля усиливался.

— Омер, — выдохнула она, упираясь ладонями ему в грудь, но не отталкивая, а скорее задерживая этот момент. — Нам правда нужно встать. Нельзя чтобы Кемаль разбудил маму.

— Я на секунду про нее забыл. — простонал Омер, падая на подушку.

Кывылджим рассмеялась, выбираясь из постели.

— Советую одеться и сделать вид, что ты пришёл с утра по делам. Очень важным. И очень срочным.

— Я пришёл обсудить анализы, — подхватил Омер, садясь на кровати.

— Анализы? В шесть утра?

— Учёные не спят.

Кывылджим закатила глаза, накидывая халат.

— Сиди здесь. Я возьму Кемаля и вернусь. И, ради всего святого, оденься.

Она выскользнула за дверь, прикрыв её за собой.

Омер проводил её взглядом и медленно поднялся с кровати. Сон как рукой сняло. Мысль о том, что Сенмез султан может появиться в любой момент, действовала лучше любого кофе. Он быстро нашёл свои брюки, натянул их, схватил рубашку.

Через несколько минут Кывылджим вернулась в комнату с успокоившимся Кемалем на руках. Малыш уже не плакал, только сунул пальчики в рот, требуя завтрак. Она вошла и замерла.

Омер стоял у зеркала, спиной к ней, застёгивая последние пуговицы на рубашке. Утренний свет падал на его плечи, подчёркивая ширину спины, играл на тёмных волосах. Движения были неторопливыми, уверенными — он не суетился, не паниковал, просто одевался, готовый встретить новый день.

Кывылджим засмотрелась. На одно мгновение ей показалось, что время повернуло вспять, что они снова там, где всё было хорошо. Где он просыпался в этой комнате каждое утро, где Омер каждый раз, застёгивая рубашку, говорил ей: «Кофе готов, любовь моя».

Он почувствовал её взгляд и обернулся. Улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — ответила она, качая головой и пряча улыбку. — Просто... ты забавно застёгиваешь пуговицы. Снизу вверх.

— Неправда, — возмутился он, глянув на рубашку. — Сверху вниз. О... подожди. Перепутал?

Кывылджим рассмеялась — тихо, чтобы не разбудить дом. Кемаль на её руках тихонько улыбнулся, будто смеялся над отцом.

— Иди сюда, — сказал Омер, протягивая руки к сыну.

Кывылджим подошла и осторожно передала ему малыша. Омер взял Кемаля с такой бережной нежностью, будто тот был сделан из хрусталя. Мальчик замер на секунду, разглядывая знакомое лицо, а потом широко улыбнулся своим одним зубиком и вцепился пухлой ручкой в его рубашку.

— Привет, сынок, — тихо сказал Омер, прижимая сына к груди. — С добрым утром.

Кывылджим смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Картина, которую она так долго не позволяла себе даже представлять — Омер с Кемалем на руках в их спальне, в утреннем свете, с ещё незаправленной постелью за спиной. Так правильно. Так больно. Так хорошо.

— Сёнмез ханым, — напомнил Омер, поднимая глаза, — не встретила тебя в коридоре?

— Нет, — покачала головой Кывылджим. — Видимо, ещё спит.

Омер выдохнул с облегчением.

— Есть шанс, что я сбегу до её пробуждения.

— Трусишь?

— Боюсь, — честно признался он. — Твоя мама — единственный человек, перед которым я готов стоять по стойке смирно.

Кывылджим улыбнулась.

— Правильно делаешь. Ладно, давай сюда Кемаля, я покормлю его внизу.

Омер неохотно вернул ей сына, но на прощание поцеловал её в лоб.

— Спасибо за эту ночь.

Она подняла на него глаза.

— Не за что.

— Есть за что, — серьёзно сказал он. — За всё.

Они вышли в коридор. Кывылджим с Кемалем на руках двигалась бесшумно, Омер крался за ней, стараясь не наступать на скрипучие половицы. Лестница была самым опасным участком — каждая ступенька могла выдать их с головой.Но им повезло.

Кемаль, чувствуя напряжение взрослых, вёл себя удивительно хорошо — только поглядывал на родителей, и тихонько тянул ручки то к маме, то к папе.

Омер быстро обулся, накинул пальто. Кывылджим стояла рядом, прижимая к себе сына, и смотрела на него.

— Ну всё, — тихо сказал он. — Я побежал.

— Беги, — кивнула она.

Он уже взялся за ручку двери, но остановился. Обернулся. Подошёл к ней, осторожно поцеловал сначала Кемаля в макушку, потом её — в губы. Коротко, но так, что у неё перехватило дыхание.

— Кывыллджим, — сказал он негромко. — Асиль пригласил меня на мероприятие. Сегодня вечером. На твоём канале.

Она замерла. Если Омер придёт туда...

— Ты хочешь пойти? — спросила она осторожно.

— Я хочу тебя там увидеть, — честно ответил он. — Может быть, даже поговорить не о Кемале и не о наших проблемах.

Она отвела взгляд. Кемаль на её руках загукал, словно тоже участвовал в разговоре.

— Омер, ты понимаешь, что будет, если нас увидят вместе?

— Пусть видят, — перебил он. — Мне всё равно.

— А мне не всё равно, — твёрдо сказала она, поднимая на него глаза. — Я не хочу снова оказаться в центре скандала. Не хочу, чтобы завтра все судачили о том, что мы снова вместе, пока ты формально женат. Пожалуйста, Омер. Лучше всего, если нас никто не увидит вместе.

Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В нём боролись разочарование и понимание.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я буду просто гостем. Буду смотреть на тебя издалека. Если ты сама захочешь подойти — подойдёшь. Если нет — я пойму.

— Омер...

— Я знаю, что ты права, — перебил он. — Просто... мне трудно притворяться, что ты для меня никто. Что между нами ничего нет.

Она шагнула к нему, прижимая к себе Кемаля. Поднялась на цыпочки и поцеловала его в щёку.

— Потерпи, — прошептала она. — Ещё немного. Всему своё время.

Он обнял их обоих — крепко, но осторожно, будто боялся раздавить эту хрупкую гармонию.

— Я буду ждать, — сказал он. — Вечером. Если захочешь — просто подойди.

— Я подумаю, — ответила она.

Он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Кывылджим стояла в прихожей, прижимая к себе сонного Кемаля, и смотрела на дверь.

— Ну что, малыш, — прошептала она сыну. — Как думаешь, папа справится с ролью тайного поклонника?

Кемаль зевнул и ткнулся носом ей в шею.

— Я тоже не знаю, — вздохнула она. — Но вечером узнаем.

Она прошла на кухню, усадила Кемаля в его высокий стульчик, дала ему любимую игрушку, чтобы не капризничал, и начала готовить.

Скоро на кухне запахло омлетом и свежим хлебом. Кемаль радостно стучал ложкой по столику, что-то лопоча на своём детском языке. Кывылджим двигалась по кухне, и впервые за долгое время её движения были лёгкими, почти танцующими.

Где-то наверху скрипнула дверь — мама проснулась.

Кывылджим улыбнулась, переворачивая омлет. Сегодняшнее утро начиналось хорошо. И кто знал, что принесёт день? Но одно она знала точно — этой ночью что-то изменилось. Что-то важное. И это что-то давало ей силы улыбаться даже в ожидании маминых вопросов.

Кемаль засмеялся, поймав её настроение, и Кывылджим рассмеялась в ответ, чувствуя себя почти счастливой. Почти. Но для начала этого было достаточно.

Время близилось к вечеру, и Кывылджим в последний раз взглянула на себя в зеркало. Чёрный костюм со стразами сидел идеально — строгий, но с намёком на праздничность. Волосы были уложены в тугой хвост, макияж — вечерний, но не слишком вызывающий.

— Ты готова? — спросила Сёнмез султан, заглядывая в комнату.

— Да, мам, — Кывылджим улыбнулась. — Присмотришь за Кемалем?

— Конечно. Иди, развейся.

Кывылджим поцеловала сына, уже засыпающего в своей кроватке, и вышла из дома. Сердце билось чуть быстрее обычного — она знала, что увидит его там.

Ресторан встретил её морем огней, музыкой и гулом голосов. Здесь собрались все, кто имел отношение к каналу — коллеги, продюсеры, ведущие, технический персонал. Воздух был пропитан шампанским и предвкушением лёгкого, ни к чему не обязывающего вечера.

Кывылджим вошла, принимая поздравления от знакомых, улыбаясь, кивая, но её взгляд уже скользил по залу в поисках одного-единственного человека.

Она нашла его почти сразу.

Омер стоял за столиком в компании Ниляй. Он выглядел безупречно в тёмном костюме, с бокалом в руке, но его взгляд был прикован не к собеседнице. Он смотрел на неё. Прямо. Не отрываясь. Сквозь весь зал.

Кывылджим отвела глаза первой, чувствуя, как жар приливает к щекам. Не хватало ещё покраснеть, как школьнице.

Когда официальная часть закончилась и гости расслабились, перемещаясь по залу, Кывылджим наконец выдохнула. Она стояла у высокого столика в углу, когда к ней подошел Тунджай.

— Кывылджим-ханым, — он слегка склонил голову. — Добрый вечер.

— Тунджай-бей, — Кывылджим улыбнулась с профессиональной вежливостью. — Здравствуйте.

— Асиль так хорошо организовал все тут. — говорил Тунджай прожигая взглядом Кывылджим.

— Да, он приложил столько усилий.

Тунджай продолжал о чем-то говорить, о вечере, о программе, но Кывылджим слушала его вполуха, потому что краем глаза видела, как от своего столика в глубине зала, отошел Омер. Он шёл в их сторону. Нет, не в их — он просто проходил мимо, к выходу на террасу.

Но когда он поравнялся с ними, его взгляд упал на Тунджая.

Это длилось долю секунды. Один короткий, тяжёлый, прожигающий взгляд. В нём было всё — презрение, ревность, предупреждение. Тунджай, почувствовав этот взгляд, слегка повернул голову и встретился с ним глазами. Два мужчины. Два хищника. Между ними проскочила искра такой силы, что, казалось, воздух вокруг заискрился.

Омер ничего не сказал. Просто прошёл мимо, толкнул дверь на террасу и исчез за стеклянной дверью.

Кывылджим почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Простите, — сказала она. — Мне нужно отойти на минуту.

Тунджай внимательно посмотрела на неё, но ничего не спросил. Только кивнула.

Кывылджим быстро пошла к выходу на террасу, чувствуя спиной удивлённый взгляд Тунджая.

Когда она вышла на террасу, Омера там не было. Только холодный ветер и пустые столики. Она огляделась, чувствуя, как тревога сжимает сердце.

— Вы кого-то ищете? — спросил проходящий официант.

— Мужчина в тёмном костюме, только что вышел сюда...

— А, — официант кивнул. — Гость прошёл в комнату для переговоров. Вон та дверь.

Кывылджим поблагодарила кивком и направилась к указанной двери. Сердце колотилось где-то в горле. Она понимала, что это безумие — идти за ним, когда вокруг столько людей, когда любой может заметить.

Но остановиться не могла.

Дверь была приоткрыта. Внутри горел приглушённый свет. Кывылджим толкнула её и вошла.

Омер стоял у окна, спиной к ней. В этой маленькой комнате для переговоров было тихо и пусто — только стол, несколько стульев и он, напряжённый, как натянутая струна.

— Омер, — выдохнула она, закрывая за собой дверь.

Он медленно обернулся. В его глазах всё ещё горел тот самый огонь, который она видела, когда он смотрел на Тунджая.

— Зачем ты пришла? — спросил он. Голос был тихим, но в нём чувствовалось напряжение.

— Затем же, зачем и ты вышел, — ответила она, делая шаг к нему. — Чтобы не устроить сцену.

— Я не собирался устраивать сцену.

— Ты смотрел на него так, будто хотел испепелить взглядом.

— Может, и хотел, — признался он. — Ты видела, как он на тебя смотрит?

— Омер...

— Он смотрит на тебя, как на добычу, Кывылджим. Я знаю этот взгляд. Я сам так на тебя смотрел.

Она подошла ближе. Теперь их разделял всего шаг.

— Ты ревнуешь.

— Да, — выдохнул он. — Ревную. Безумно. Я знаю, что не имею права. Знаю, что сам во всём виноват. Но когда я вижу его рядом с тобой, меня разрывает изнутри.

— Тунджай просто гость, — мягко сказала она. — И ты сам знаешь, кто он. Неужели ты думаешь, что я могу...

— Я ничего не думаю, — перебил он. — Я чувствую. И это чувство сильнее любого здравого смысла.

Она подняла руку и коснулась его щеки. Он закрыл глаза, прижимаясь к её ладони.

— Я здесь, — прошептала она. — С тобой. В этой комнате. А не с ним.

Он открыл глаза и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Нам нельзя здесь быть, — сказал он хрипло. — Если кто-то увидит...

— Дверь закрыта, — ответила она.

Он притянул её к себе, и она уткнулась лицом в его грудь, вдыхая знакомый запах. Его руки обвили её талию, прижимая крепче.

— Прости меня, — прошептал он в её волосы. — За эту ревность. За этот вечер. За всё.

— Ты уже просил прощения, — напомнила она.

— Буду просить снова и снова. Пока не поверишь.

Она подняла голову и посмотрела на него. В полумраке комнаты его глаза казались тёмными, бездонными, полными той самой любви, от которой у неё подкашивались колени.

— Поцелуй меня, — попросила она.

И он поцеловал.

В этой маленькой комнате, вдали от чужих глаз, от скандалов, от всего мира, который не понимал и не принимал их. Только они вдвоём. Только эта минута, украденная у вечности.

Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Кывылджим улыбнулась.

— Нам пора возвращаться, — сказала она. — Иначе нас хватятся.

— Знаю, — вздохнул он. — Но я не хочу тебя отпускать.

— Придётся.

— Ещё минуту.

— Одну, — согласилась она.

Он снова прижал её к себе, и они стояли так в тишине, слушая стук сердец, бьющихся в унисон. А за дверью шумел вечер, играла музыка, текли разговоры. Но здесь, в этом маленьком убежище, было их время. Украденное, хрупкое, но такое настоящее.

— Я буду ждать тебя, — сказал он. — Когда сможешь уйти.

— Я приду, — пообещала она.

Она выскользнула из его объятий, поправила пиджак, проверила, не размазалась ли помада. У двери обернулась.

— Не смотри на него больше так, — улыбнулась она. — А то все догадаются.

Он усмехнулся.

— Не обещаю.

Кывылджим уже взялась за ручку двери, собираясь выскользнуть в коридор, когда сильная рука легла поверх её, не давая повернуть замок.

— Омер? — она обернулась, удивлённая.

Он стоял слишком близко. Его глаза горели тем же огнём, что и минуту назад, только теперь в нём не было ревности — только жадное, неутолимое желание продлить этот миг.

— Не уходи, — выдохнул он.

— Омер, нам правда пора...

Он не дал ей договорить.

Развернул к себе, прижал спиной к стене — не грубо, но властно, не оставляя пространства для маневра. Его ладони легли по обе стороны от её головы, заключая в плен.

— Омер, — выдохнула она, но в голосе не было протеста. Только удивление и тот самый трепет, который всегда возникал в его присутствии.

Он смотрел на неё долгую секунду — в её глаза, в которых отражался приглушённый свет комнаты, на её губы, всё ещё хранящие вкус его поцелуя.

И поцеловал снова.

Этот поцелуй отличался от того, что был минуту назад. В нём не было спешки, не было отчаянной потребности успеть. Он был долгим, глубоким, смакующим — он пил её, как дорогое вино, которое хочется растянуть на вечность.

Кывылджим застонала ему в губы, вцепившись пальцами в его пиджак. Её спина чувствовала прохладу стены, а грудь — жар его тела. Мир за дверью перестал существовать. Были только его губы, его руки, его дыхание.

Когда он оторвался, чтобы дать им обоим глоток воздуха, её глаза были затуманены, а дыхание сбилось.

— Ты... — прошептала она.

— Я не жалею, — перебил он. — Ни о чём. И никогда не пожалею.

Она коснулась пальцами его губ.

— Безумец.

— Твой безумец, — улыбнулся он.

Она покачала головой, но в глазах плясали искры.

— Мне правда нужно идти. Тунджай ждет...

При упоминании этого имени в его взгляде мелькнула тень, но он сдержался.

— Иди, — сказал он, убирая руки. — Но знай: я буду ждать. Сколько понадобится.

Она вновь поправила пиджак, провела рукой по волосам и выскользнула за дверь, оставляя его одного в комнате. Он прислонился лбом к стене, пытаясь успокоить дыхание.

В зале играла музыка, лилось шампанское, текли разговоры. А он стоял здесь, в тишине, и чувствовал на губах её вкус. И знал, что готов ждать вечность, если в конце этой вечности будет она.