Глава 14
Дни сомкнулись в недели и отправились безвозвратно в прошлое, оставляя за собой безрезультатные поиски Ромаля. Тайну пропажи мальчика ведал лишь отравленный тщеславием город, который был поднят на уши, благодаря маленькой, но сильной группе энтузиастов в лице близких мне людей. Но Хегри тщательно скрывал следы, не давая даже малейшей зацепки по исчезновению. Наверное, этот город отвык от проявлений такого великодушия и безразлично, как подобает заунылому скептику, следил за происходящим.
Каждый божий день начинался по одному и тому же сценарию. Я открывал глаза с надеждой, что всё происходящее — это фантазии моего блуждающего сознания. Затем начинались испытания силы моего духа: бесконечные допросы, которые внушали мне виновность и призывы покаяться, наигранные угрозы и запугивания, потерявшие свою силу после нескольких раз. Я жил лишь ожиданием вечера — ожиданием искреннего тепла. С началом захода солнца моё одиночество прерывали долгожданные посетители. В этом кругу не было места отчаянию. В их глазах горела непоколебимая вера в успех поиска Ромаля. Моё же лицо сжигал стыд неверия. Всеми усилиями я скрывал слабость, с трудом сдерживая дрожь в голосе. Хождение на грани срыва, равновесие которого удерживали невидимые, но прочные узы любви.
Обычно, отпуская мои руки, последней меня покидала Гелна, но в этот раз отец попросил у неё разрешения нарушить ритуал. Она грустным, одобрительным кивком обозначила согласие и, поцеловав нас обоих в щёки, зашагала по холодному коридору.
— Шаду, сынок, я бросил работу, — неторопливо начал отец.
— Что случилось, пап?
— Нам нужно больше времени на поиски, а на моей проклятой работе с таким положением вещей никто не хотел мириться. Поэтому я послал начальника к чертовой матери и уволился!
Моё лицо выразило непосильное удивление, которое остановило дыхание от неожиданности. Я смотрел сейчас на озорного мальчишку, в котором кипела жизнь, и этот героический сорванец был мой папа — Великий Эстиго.
— Я внезапно осознал, — продолжил папа, — что попал в ловушку, которая долгие годы истощала мою жизнь. Я просуществовал под покровом идиотизма, где тебя призывают быть никем, поощряя лишь твою вымотанность на благо бумажек. А ведь я когда-то ставил работу превыше всего, и она окончательно овладела мной, отбросив вас на задний план моей жизни. Сколько же времени я продал этому дьяволу?
— Мне очень жаль, пап, что так вышло. Я знаю, что всё это ты делал ради нас...
— Нет, нет, нет! Здесь нет места для того, чтобы жалеть о чём-либо сынок. Я поступил впервые за долгие годы правильно, не прячась за своим тщедушием. Сейчас нет ничего важнее, чем ты и поиски бедного мальчика.
— Ты веришь, что его можно найти?
— Я уверен, сынок, и измученное сомнение даже не пытается проникнуть в мою голову.
Папа улыбался, держа меня за руку. И через его руки меня наполняла непоколебимая отцовская уверенность, наделявшая безмерной силой мою душу.
Затем папа, дождавшись моего воссоединения со спокойствием, продолжил:
— Шаду, я прошу твоего согласия стать твоим адвокатом. У меня не было толком никакой практики, но я чувствую, что мы добьёмся твоего освобождения, сынок. Прошу, дай мне шанс.
Я видел, как отец пылал изнутри огнём справедливости. Когда-то он отказался от мечты перед лицом неудачи и на долгое время стал рабом обстоятельств, но сейчас Эстиго требовал реванша. Недолго думая, я ответил, вызвав очередной всплеск силы в глазах папы:
— Пап, я даже не могу представить, кто ещё, как ни ты, сможет это сделать...
Уже уходя, отец внезапно, будто бы опомнился, повернулся ко мне и протянул свёрток, аккуратно перевязанный архаичной веревочкой.
— Чуть было не забыл. Месье Деданж просил передать тебе послание. И всё же он восхитительный человек, сынок. Напоминает мне Бродо...
И мне, подумал я, аккуратно сжав в руках свёрток.
Маэстро говорил мне, что только на бумаге можно излить глубину мысли, запечатлеть прикосновение души: «В минуты, когда тебе плохо, — молчаливо поделись чернилами с белоснежной гладью, в минуты радости — поблагодари за то, что лист понимающе выслушал тебя. И тогда ты почувствуешь просветление, единую симфонию тела и духа»
Я открыл очередное послание моего наставника и жадно углубился в него своими глазами:
«Здравствуй, искатель приключений!
Пришло время открыть тебе занавес нового испытания. Но сначала, позволь старику изложить уроки его собственной жизни. За мой короткий путь я не раз отворачивался от трех главных постулатов бытия: любви, доверия, благодарности. В минуты радости я забывал говорить спасибо, а в неудачах винил судьбу, жизнь, господа Бога. Я спрашивал небо: «За что? Разве я это заслужил?». Но ответ крылся во мне. Мать, воспитавшая сына, обязана отпустить в свободное плавание свое чадо. А плавание в океане жизни таит в себе много неизведанного. Странника поджидают опасности, предательство, ложь. Но только двигаясь вперед, преодолевая страх, можно открыть новые горизонты, только с верой удастся пережить шторм, только любовь поможет свершить подвиги и, лишь всматриваясь с надеждой в звёзды, можно будет найти путь к счастью. Сила не даётся легко, ибо в этом и есть сущность её. Радость отворачивается от замкнувшихся в одиночестве, ибо, только разделив с другим, можно познать её. Преодоление — это испытание, подвластное не каждому, таинственная отмычка двери к мудрости, ибо преодолевший трудности достоин открыть её. Ты в двух шагах от ступеней восхождения к просвещению, не сворачивай с верного пути. Верь в лучшее и помни, что даже на солнце появляются тёмные пятна, но они не способны затмить его»
И вот, спустя год, пройдя через семь кругов ада хегринского суда, моему отцу победоносно удалось доказать мою невиновность ввиду недостатка существенных доказательств. Когда судья вынес вердикт в мою пользу, мои близкие издали крики, пылающие безмерным счастьем. Мама и Гелна непрестанно плакали. Лимерций, со всей свойственной ему мощью, вцепился в ворчливого Чегони, а папа, как подобает настоящему мужчине, держался чинно. Один лишь только месье Деданж, как будто предвидя финал тюремной истории, сохранял безмятежность и всем своим видом пытался сказать: «Ну, а я вам что говорил?!» Я не мог до конца поверить, что моё заточение теперь позади. Как страшный сон, теряющий силу в момент пробуждения, отправился в прошлое целый год моей жизни. Вместо того чтобы дать волю чувствам, я остановился на мысли, которая внесла неопровержимую ясность: Ромаль не был найден. Душа переболела, и внутренне я смирился, хотя часто, особенно перед сном, боль усиливалась в груди при мысли о нём. Нет, я всё же справился с отчаянием и не собирался опускать руки, так как поклялся самому себе, что весь остаток своей жизни я буду искать мальчишку. «Твоя совесть чиста», — твердил мне Вестос.
Покидая зал суда, я прошептал:
— Ромаль, не бойся, я с тобой».
На улице была крепкая зима, да такая, что, говорят, последний раз подобные холода были лет сорок тому назад. Плотным покровом улицы осыпал крупный снег, который подсвечивали огни сумеречного города. Я был очарован белой магией и жадно поглощал обжигающий холод, выдыхая остатки сырости тюрьмы. Морозный пейзаж заставлял меня забыть о назойливости любопытных газетчиков, замедляя время вокруг. Я поднял голову вверх и ощутил прикосновение умирающих снежинок, которые превращались в слёзы на моих щеках. Мои руки обогревал хранитель моего сердца. Наверное, в этот момент Гелна не жалела ни капельки тепла для меня, я чувствовал это. Пробившись сквозь неприступный океан запорошенных снегом людей, мы смогли скрыться в недрах городской подземки.
Моё молчание было обусловлено накопившейся за долгие дни усталостью. Словно лёжа в колыбельной, вагон метро убаюкивал меня своим монотонным качанием, принуждая насладиться сновидениями на время поездки. Не было сил думать о чём-либо, хотелось поскорей утонуть в объятиях любимой. Поезд остановился, и безжизненный голос кондуктора объявил очередную станцию, вновь оторвав мою голову от плеча Гелны. Я приоткрыл слипшиеся глаза и взглянул на плакат, величаво возвышавшийся на фоне беготни. Очередная реклама безделушки. Мой взгляд невольно вцепился в лозунг: «Не упустите главное!». Пронеслась очередная толпа людей, которая напомнила мне бесконечные косяки испуганной рыбы. Все они выглядели одинаково серо, с повседневными, усталыми от забот лицами. Но вдруг среди этой армии недовольных близнецов блеснула апельсиновая голова, которая ловко прошмыгнула в самый эпицентр спешки. Меня укололо. Может быть, это плод моего уставшего воображения. Но фантазия поддалась сомнению, когда вновь из потока на секунду появилась фигурка маленького человека, в синем пальтишке с рыжей, как солнце на закате, головой. Резко вскочив, я прильнул к закрывшейся перед моим носом двери. Весь вагон зашуршал перешёптываниями. Медленно удаляясь от станции, я продолжал всматриваться в надежде увидеть ту самую фигурку. И вот снова она появилась и остановилась в самом центре платформы. Это он! Готов поклясться — это он! Я закричал:
— Ромаль! Остановите поезд, это Ромаль! Он там, на платформе!
Раздались крики возмущения пассажиров. Мои близкие попытались образумить меня, но бессмысленно.
— Я клянусь Вам, это был Ромаль. Я видел его собственными глазами!
Не было сил объяснять, и я уверенно дернул стоп-кран. Поезд взревел металлическим лязгом и остановился с пронзительным, ноющим скрипом, опрокинув часть пассажиров на пол. Я выскочил наружу и, задыхаясь, ринулся к станции вдоль рельсов подземки. Вскарабкавшись на платформу, я принялся расталкивать зевак в поисках моего маленького друга. Сквозь непрекращающийся рой людей смутно виднелась юная фигурка, которая стояла спиной и блестела тем самым «апельсиновым затылком». «Боже мой, как я ждал этой встречи!» — с этой мыслью я торопливо принялся пробираться через людские джунгли. Вот в двух шагах от меня стоял он: бедный, несчастный, уставший мальчик, обиженный проклятым городом, брошенный на произвол жизненной рулетки. Теперь всё будет хорошо. Я медленно подошёл и прикоснулся дрожащей рукой к плечу Ромаля. Дыхание замерло. Он медленно повернулся, меняя беззаботный взгляд на испуганный вид, исполненный недоверием, который обычно бывает, когда видишь незнакомца. Это был не Ромаль...
Не было даже малейшего сходства: рост был значительно выше, лицо на переходной стадии с противным пушком под носом, даже волосы выглядели сейчас больше каштановыми и волнистыми. Безумие накрыло мои глаза пеленой. Будто бы при виде оазиса в безграничной пустыне на мгновение я ощутил надежду, но, когда прикоснулся к ней, она рассеялась, как мираж. Я рухнул перед ним на колени и, закрыв глаза, зарыдал, всхлипывая:
— Ты не Ромаль, ты не Ромаль...