О невысказанном
Кто-то из одногруппников говорит слова сочувствия, советует держаться, а ему только тошно становится. Внутри ни огня, ни света — жалкий их суррогат, что серее и холоднее в разы. Его клонит в сон на лекции по гештальт-психологии, но бойкая старушенция не даёт ему забыться окончательно. Квентин кусает кончик ручки и непроницаемым взглядом смотрит в окно, где дождь царапает асфальт, а закончившие пораньше студенты направляются кто к выходу, кто к жилищному комплексу, прикрываясь сумками, папками и чем только можно.
К четвёртой паре он выжат во всех смыслах. Бредёт по коридору в поисках не то себя, не то смысла жизни, не то — приземлённо и больше похоже на правду — потому, что не знает, куда от всех них спрятаться. Хочется сбежать куда подальше и не слышать этих сожалеющих непонятно о чём голосов. Косятся на него с осторожностью, будто знают наверняка — укусит. Но у Квентина, по правде, и причин толком нет. Последней парой становится его «любимая» культурная антропология, и от этого хочется послать всех и вся. Сил пререкаться уже нет, поэтому он просто садится на задний ряд в гордом одиночестве — Эрика сегодня нет, и, наверно, это к лучшему. Он спокойно слушает лекцию, и делает вид, что пишет, но его максимумом становятся расцветающие на полях тетради закорючки. Только потом до него начинает доходить, что закорючки превратились в подобие языков пламени, а на всю страницу, поперёк теории, размашистыми буквами написано «СДАЙСЯ». Квентин хмыкает, кусая основание указательного пальца, и переводит взгляд на доску. Питтс, упираясь руками о столешницу, глядит прямо на него. Но вместо того, чтобы пристыженно отвести взгляд, Квентин смотрит во все глаза.
Опусти голову.
Аллен ещё говорит что-то на тему лекции и отворачивается к окну.
— Можете быть свободны.
Вопросов никто не задаёт. Даже по поводу того, что он их отпускает на двадцать минут раньше нужного. Квентин безо всяких намёков понимает, что ему лучше оставаться на месте.
— Что происходит? — наконец спрашивает Гриффит, когда закрывается дверь за последним студентом.
— Происходят вещи, которые не должны происходить, Квентин, — устало вздыхает он и садится на край стола, впиваясь взглядом в столешницу, как в спасение. — И это неправильные вещи, но хочешь или нет, их приходится принимать как данность. Как ты после...?
— Терпимо, — пытается быть честным Квентин. Ему кажется, с Алленом иначе нельзя. Тот пусть и не психолог, но видит его насквозь, будто гвоздями забивает одним лишь взглядом. И от осознания этого конкретно херово. Почему именно он, а не кто-то другой, та же Джой, например?
— Ты в деканате ещё не был?
— А должен был?
Аллен молчит.
— Не важно. Мама сильно переживает?
— Ей вообще откровенно похер. Так что о её душевном благополучии можешь не волноваться.
— Я о тебе беспокоюсь, а не о ней, — срывается он, не до конца осознавая, что говорит. — Я иногда смотрю на тебя, и самому хочется сдохнуть. Ты не представляешь, как выглядишь со стороны. Никто ещё не задаётся вопросом, почему ты такой бесчувственный?
— Будто это большая проблема, — бормочет Квентин себе под нос, но Аллен его прекрасно слышит. — Скажи честно, что такого есть в моей матери, что вы все на неё вешаетесь?
— Когда у нас только начались отношения, мне она казалась одной из самых прекрасных женщин на свете: понимающей, тёплой, ум...
— Понимающей? — усмехается Гриффит. — Видимо, мы знали разных людей.
— Я не договорил, Квентин. Так что, будь добр, выслушай до конца. Ты сам начал эту тему. Она мне такой казалась. Потом многое изменилось. Я не хочу её осуждать, ведь каждому поступку можно найти объяснение. Мы просто завели друг друга в тупик. Хотя моей вины тут значительно больше.
— Почему? Ещё скажи, что это ты её бросил, а не она тебя.
Аллен шумно втягивает воздух, пряча руки в карманах. Неспешно кивая, он смотрит на Гриффита. Тому хочется истерически рассмеяться, потому что больно. Почему, правда, не понятно. Он не то чтобы не умеет проявлять эмоции адекватно, он просто не имеет на это прав. По его мнению. Его в пору бы назвать психом за такое поведение, но дело вовсе не в этом.
— Тогда почему ты тогда ко мне придираешься уже... — Квентин пытается вспомнить, когда всё началось и трётся переносицу, с трудом сдерживаясь. — Год почти? Ты кайф что ли с этого ловишь, Аллен? Я бы понял, вымещай ты на мне злость из-за матери, но...почему?
— Ответ тебе не понравится.
— Мне много что не нравится, но это же не повод идти вешаться. Мой отец умер, а родная мать меня ненавидит. Думаешь, есть что-то, что не понравится сильнее, чем это?
— Колетт тебя не ненавидит.
Аллен неожиданно меняет местоположение, подходя ближе и садясь вполоборота за парту перед Квентином.
— Я бы тоже так думал, если бы не услышал всё сам.
Квентин выжидающе смотрит на Питтса, ожидая ответа, но что-то ему подсказывает, что ждать придётся долго.
— Многие вещи, что я делаю, нелогичны и неправильны по сути своей, и...
— Вот только без философии, пожалуйста. Говори адекватно: что, как и почему. Я с места не сдвинусь, пока не узнаю причину такого отношения к себе. Гордость у меня ещё есть, поэтому...
— Как ты отреагируешь на то, если я скажу, что мне нравится, когда ты злишься?
— А больше тебе ничего не нравится? — резко говорит он и убирает руки в карманы толстовки и протягивая ноги.
— Как сейчас, — улыбается Аллен. — По правде говоря, я не имею в виду одну только злость. Просто вызвать у тебя положительные эмоции куда сложнее, чем отрицательные. Обхожусь малым.
Парень скрипит зубами, и думает, что сейчас самое время врезать Аллену Питтсу, но вместе с тем ему хочется посмотреть в его глаза, взгляд которых сейчас бегает по аудитории, избегая его.
— Это не всё. Что ты скрываешь?
— Ничего.
Питтс поворачивается к нему всем корпусом и складывает руки на спинке стула. Смотрит, наконец, на Гриффита, да так, что у того руки потеют и пульс учащается. Квентин нервно сглатывает после этого красноречивого «ничего» и чувствует, как языки пламени лижут грудную клетку. А в центре всего почётное место занимает что-то тёплое. Он стыдливо опускает голову, понимая, что проиграл в этой схватке взглядами, и говорит, слабо кивая в сторону преподавателя:
— Твои поза, жесты и речь говорят об обратном. А ещё ты очень явно демонстрируешь свою нервозность, Питтс.
— Ты слишком хорошо меня знаешь, — бормочет он, грустно улыбаясь и вспоминая кое-что из прошлого.