Сказитель Ярослав

Вос­по­мина­ния ста­ли ска­кать, за­бегая то впе­рёд, ос­тры­ми стре­лами про­калы­вая ра­зум, то на­зад, ста­новясь мед­ленной вяз­кой па­токой, за­мирая на гу­бах вку­сом ос­тывших звёзд.

Ос­колки па­мяти кру­жили в хо­рово­де, буд­то Ярос­лав сно­ва по­пал под во­ду, но в дан­ный мо­мент у не­го не ос­та­лось сил тан­це­вать. Пре­рывис­тое ды­хание и ис­па­рина, пок­рывшая лоб — всё сви­детель­ство­вало о том, что он на гра­ни.

В тот мо­мент явил­ся дух ко­та, став­ший че­лове­ком. Он по­дошёл к Ярос­ла­ву и об­нял его. Ярос­лав не по­чувс­тво­вал то­го при­кос­но­вения, боль прош­ло­го ста­нови­лась его частью — ска­зитель схо­дил с ума.

Но «дух ко­та, став­ший смер­тным», про­шеп­тал:

— Пусть твой ра­зум в аго­нии, а мыс­ли спу­таны, — Ярос­лав слу­шал, дро­жа всем те­лом. По­рой он пы­тал­ся выр­вать­ся из хват­ки, из­ви­ва­ясь в бе­зум­ной по­пыт­ке хоть так об­легчить боль, — слу­шай: имен­но в тот мо­мент, ког­да твои ус­тои рас­ша­таны до пре­дела, в жизнь мо­жет вой­ти что-то но­вое.

Оне­мев­ший пев­чий сде­лал глу­бокий вдох, буд­то учась за­ново петь, и уви­дел ещё од­ну часть прош­ло­го. Она так яв­но пред­ста­ла пе­ред гла­зами, что ка­залась ре­аль­ностью, — ще­мяще-неж­ная, тос­кли­во-ра­дос­тная суть прош­ло­го, что про­тяну­ло свои ру­ки че­рез прос­транс­тво, что­бы на­пом­нить о се­бе. Дать, воз­можно, единс­твен­ный шанс на ста­нов­ле­ние са­мим со­бой. Ви­дение ста­ло явью.

Три­над­цать лет спус­тя пос­ле рож­де­ния мла­ден­ца...

Ярос­лав в оче­ред­ной раз по­кинул оби­тель, в ко­ей его ос­та­вили пред­ки. Он ни­ког­да не оби­жал­ся на них: ни на от­ца, ко­торый ушёл, хлоп­нув дверью, ни на мать, ос­та­вив­шую собс­твен­ное ди­тя рас­ти в оди­ночес­тве. Ему лишь бы­ло не по­нят­но: за что? Он вся­кий раз за­давал­ся этим воп­ро­сом и не мог най­ти от­ве­та.

Дру­гой че­ловек, бро­шен­ный на про­из­вол судь­бы в сим неж­ном воз­расте, вер­но, не вы­жил бы, но Ярос­ла­ва хра­нила судь­ба и что-то го­раз­до вы­ше, чем за­коны и пра­вила это­го ми­ра. Это неч­то ови­вало его ру­ки, зах­ва­тыва­ло его сущ­ность, шеп­та­ло из­нутри и вто­рило на раз­ные го­лоса. Оно не бы­ло страш­ным — бу­дущий бард чувс­тво­вал, что эти ис­корки и тём­ные вол­ны не же­лали ему зла. Они лишь мо­лили: «Вспом­ни, не бро­сай нас! Жи­ви». И он жил, ос­тавлен­ный все­ми и ли­шён­ный родс­твен­но­го теп­ла. И да­же не чувс­тво­вал осо­бого го­ря: он не знал, что мож­но жить ина­че. Не ве­дала ду­ша, что мож­но не спе­ша уп­лыть да­лёко в Путь, а толь­ко как-ни­будь же­лала по­раз­влечь, по­ма­ять­ся, при­лечь.

Но, пра­во, так бы­ло не всег­да: ког­да ска­зитель был ещё сов­сем мал, мать пы­талась рас­тить его сре­ди обыч­ных лю­дей, но да­лее слу­чилось то, что мож­но бы­ло бы пред­ска­зать.

Дом, в ко­торый его от­ве­ли, был хоть и ог­ро­мен, но пуст. От­че­го же там ник­то не жил, кро­ме Ярос­ла­ва? Ах, не бу­дем же бе­редить умы, до­коле не дой­дёт стро­ка до нуж­ной ре­чи. Глав­ное в том, что жи­тели бо­ялись прок­ля­тия, а по­чему так выш­ло, рас­ска­жу пос­ле.

Нра­вы в те вре­мена бы­ли су­ровые. Ес­ли в семье бы­ло мно­го го­лод­ных ртов, то но­ворож­денных от­но­сили в лес и ос­тавля­ли на во­лю судь­бе или, да на­кажет их вре­мя, ду­шили ещё в ко­лыбе­ли. От­че­го же так про­ис­хо­дило? Не вы­жили бы де­ти и так. Мно­го хво­рей в то вре­мя по ми­ру хо­дило, и ес­ли взрос­лых они не тро­гали, то де­тишек и ста­риков ко­сили толь­ко так. Но де­ва, дав­шая жизнь Ярос­ла­ву, не ре­шилась поп­ро­бовать его убить: всё же своё ди­тя, кро­винуш­ка.

Ма­туш­ка с кор­ми­лицей пы­тались рас­тить бу­дуще­го пев­че­го в ме­ру сво­их тще­душ­ных сил. Од­на­ко не всё шло так глад­ко, как же­лалось род­ным. Не со­от­ветс­тво­вали их воз­можнос­ти си­лам юно­го ду­ха, ибо вёл он се­бя не как по­ложе­но де­тям ша­лов­ли­вым, а как сер­дце ему ве­лело.

Не драл­ся он пал­ка­ми, как дру­гие маль­чиш­ки, да вен­ков не плёл, как дев­ча­та де­ревен­ские. Охал бо­лез­ненно, коль рас­те­ние ка­кое сры­вали у не­го пе­ред гла­зами или жи­вотин­ку гу­били не­вин­ную. Не пе­чалил­ся, не гне­вал­ся, не пы­тал­ся дать сда­чи, как иные. Но лишь не­до­умён­но смот­рел, иног­да с лю­бопытс­твом скло­нив на бок го­лову, бе­реж­но дот­ра­гива­ясь до мес­та уда­ра и спра­шивая: «А что это? Это та­кая иг­ра?» Его уж и юро­дивым ста­ли счи­тать. Но вот что стран­но: на те­ле не ос­та­валось от­ме­тин, буд­то вок­руг кто-то воз­двиг не­види­мый барь­ер.

— Неп­ри­каса­емый, — шеп­та­ли чу­жие ро­дите­ли.

А де­ти не по­нима­ли та­ких слож­ностей. Сна­чала они пы­тались его звать иг­рать с ни­ми. Но каж­дый раз, ког­да он сог­ла­шал­ся, его ре­ак­ция пу­гала их. Они на­чина­ли жа­ловать­ся сво­им ро­дите­лям. Те, в свою оче­редь, об­сужда­ли это с дру­гими.

Че­рез ка­кое-то вре­мя поч­ти все ку­муш­ки в де­рев­не зап­ре­тили де­тям приб­ли­жать­ся к не­му. Они го­вори­ли, что он про­кажён­ный, что он чем-то бо­лен. Что, ес­ли к не­му при­кос­нуть­ся, то пок­ро­ешь­ся вол­ды­рями.

Сна­чала они прек­расно пом­ни­ли, что всё, что они го­ворят — это лишь вы­дум­ка. Но по­том са­ми же по­вери­ли в свои сло­ва. Ложь, ска­зан­ная сот­ни раз, ка­жет­ся так по­хожа на прав­ду. Ведь, ес­ли все го­ворят, что это так, как же мо­жет быть ина­че?

На мо­мент три­над­ца­тиле­тия Ярос­ла­ва в том до­ме не ос­та­лось све­чей, но бы­ли зер­ка­ла. А о них сказ пой­дёт чуть поз­же...

По­местье ос­та­лось в этой глу­ши, не по сво­ей во­ле бро­шен­ное прош­лы­ми вла­дель­ца­ми. Ког­да-то там жи­ли дво­ряне: это был их за­город­ный дом, в ко­торый они при­ез­жа­ли от­ды­хать на ле­то. Тог­да тут бы­ло шум­но и свет­ло: са­дов­ник, дво­рец­кий, гор­ничные и мно­гочис­ленные служ­ки ко­поши­лись, вы­пол­няя мел­кие по­руче­ния. Из кух­ни до­носил­ся бо­жес­твен­ный аро­мат све­жей вы­печ­ки, а паж пы­тал­ся не­замет­но отор­вать ку­сок мя­са от ук­ра­шен­но­го зе­ленью жа­рено­го фа­зана. Ес­ли по­луча­лось про­вер­нуть это не­замет­но, то он с удо­воль­стви­ем об­ли­зывал паль­цы, а ес­ли нет, то его по этим же паль­цам би­ли пал­кой. Жизнь име­ет две сто­роны — не всег­да нам есть фа­занов, иног­да и по паль­цам по­лучить при­дёт­ся.

Но то бы­ло дав­но. Те­перь же в баль­ном за­ле не ос­та­лось пыш­но оде­тых дам, а в ко­нюш­не — слав­но выш­ко­лен­ных ко­ней. Не ла­ют охот­ничьи со­баки.

Что слу­чилось с тем до­мом? Го­ворят, что его вла­дель­цы ввя­зались в ре­волю­цию и ока­зались на про­иг­равшей сто­роне. По­том их каз­ни­ли.

В этот дом про­бова­ли за­селять­ся дру­гие лю­ди, но дол­го там не про­жил ник­то. Ка­залось, что по по­местью бро­дят приз­ра­ки усоп­ших хо­зя­ев. Их неп­ри­ка­ян­ные ду­ши сто­нут и про­сят то ли про­щения, то ли от­мще­ния.

Так про­дол­жа­лось мно­го раз. По­ка на этот дом окон­ча­тель­но не плю­нули. Его уже не пы­тались про­дать: ник­то не хо­тел жить в прок­ля­том до­ме. Так и по­лучи­лось, что он стал заб­ро­шен­ным.

Пус­тые ком­на­ты, ог­ромные за­лы, где дав­но не сту­пала но­га че­лове­ка. Пок­ры­тые пылью ста­рин­ные оде­яния, ко­торые не ре­шались наде­вать. Они пах­ли смертью.

Но со­вет жи­телей ре­шил, что прок­ля­тому ди­тяти под стать прок­ля­тый дом. Они от­ве­ли его в тот дом, тай­но на­де­ясь, что он не про­живёт там дол­го. Что ли­бо ум­рёт от го­лода, ли­бо его сож­рут ду­хи.

Но не так быль скла­дыва­ет­ся, как гре­зит­ся смер­тным.

Мать при­носи­ла ему еду каж­дый день, хоть и бо­ялась то­го мес­та до ужа­са. Но ки­нуть пос­леднее вос­по­мина­ние о му­же она не мог­ла. Она ни­ког­да не из­ме­няла ему и ис­крен­не лю­била его. Да­же ког­да он ушёл, она ви­нила в этом толь­ко се­бя, но не его или ре­бён­ка. Ма­тери — они та­кие.

А Ярос­лав не знал ужа­са то­го мес­та. Ему всё ка­залось ин­те­рес­ным и но­вым. Он бе­гал по эта­жам, пу­гая птиц, свив­ших там гнёз­да. Про­вали­вал­ся в прог­нившие дос­ки и со сме­хом на­попо­лам с вор­ча­ни­ем вы­бирал­ся на свет вновь.

Что же о све­те? В пер­вые дни Ярос­лав на­ходил ста­рые лам­пы, ог­ни­ва и све­чи, но про­шёл год — и все за­пасы, ка­зав­ши­еся ре­бён­ку бес­ко­неч­ны­ми, кон­чи­лись. Вре­мя без­жа­лос­тно ест ре­сур­сы.

Ок­на в том до­ме бы­ли ма­лень­кие, и без све­чей там бы­ло тем­но да­же днём.

Но тог­да в го­лову к Ярос­ла­ву приш­ла идея. Зер­ка­ла! Их бы­ло мно­жес­тво, в каж­дой ком­на­те он ви­дел по па­роч­ке зер­кал. Он не знал, для че­го их со­бира­ли прош­лые вла­дель­цы и по­чему сей­час каж­дое из этих зер­кал бы­ло плот­но за­веше­но.

Он тас­кал эти тя­жёлые зер­ка­ла, сос­тавляя толь­ко ему од­но­му ве­домую ком­по­зицию. Иные раз­би­вались: ру­ка ре­бён­ка не мог­ла удер­жать их ве­са. Но бу­дущий ска­зитель был уп­рям. Он во что бы то ни ста­ло хо­тел воп­ло­тить идею.

И тог­да, день за днём, кар­ти­на тём­но­го до­ма ме­нялась. Ока­залось, что свет от­ра­жал­ся от зер­кал, а Ярос­лав рас­ста­вил их так, что­бы свет, от­ра­жён­ный от од­ной зер­каль­ной по­вер­хнос­ти, час­тично по­падал на дру­гую. Они не сто­яли друг нап­ро­тив дру­га. Нет, так свет бы зам­кнул­ся и не по­шёл даль­ше. Ярос­лав при­думал иное — его конс­трук­ция на­поми­нала зер­каль­ный ла­биринт, где каж­дое зер­ка­ло бы­ло по­вёр­ну­то под оп­ре­делён­ным уг­лом.

В кон­це кон­цов про­шёл це­лый ме­сяц, преж­де чем у не­го по­лучи­лось соз­дать имен­но то, что он хо­тел.

Те­перь сол­нечный или лун­ный свет от­ра­жал­ся от зер­кал, сто­ящих у окон, и вёл всё даль­ше вглубь до­ма. Ко­неч­но, всех ком­нат ему ос­ве­тить не уда­лось. Но он всю­ду раз­ло­жил ос­колки от раз­би­тых зер­кал: не­ус­той­чи­во прис­ло­нил к ва­зам, за­цепил за ра­мы кар­тин, вста­вил пря­мо в ды­рявые сте­ны, под­то­чен­ные вла­гой и вре­менем.

И вот, од­но­го дня.

Ка­залось, мир внут­ри до­ма стал по­хож на вол­шебное царс­тво: блеск и ог­ни бы­лого по­местья не вер­ну­лись, но сме­нили об­личье — иг­ра све­та и те­ни, опас­ные ос­колки, что мо­гут ра­нить, ес­ли их не­лов­ко за­деть.

Но Ярос­лав, за­пом­нивший все ко­ридо­ры и пе­рехо­ды, по боль­шей час­ти дви­гал­ся на ощупь. Лов­кость и ре­бячес­кая без­рассуд­ность со­вер­ши­ли чу­до — ма­лень­кий храм све­та был го­тов.

И ду­хи, что кри­чали о спа­сении, за­мол­кли, зас­ты­ли в со­зер­ца­нии.