Пыль, винты и семейные скелеты
Замкнутое пространство подпола вибрировало от каждого удара сверху. Мелани сидела, сжавшись в комок, и слушала симфонию хаоса: треск горящего дегтя, звон разбитого стекла и глухие удары тел о доски. Винсент там, наверху, превратился в стихию. Она чувствовала это по тому, как содрогался пол.
Внезапно всё перекрыл нарастающий гул. Он не был похож на гром или взрыв — это был низкий, ритмичный рокот, от которого задрожали зубы.
— Вертолет... — прошептала Мелани.
Сверху раздался оглушительный грохот — входную дверь вынесли окончательно. Гул винтов стал невыносимым, заглушая крики. А потом наступила странная, вакуумная тишина, прерываемая лишь шипением пламени.
— Мелани! На выход! — голос Винсента сорвался на хрип, но в нем была та самая сталь, которая заставляла её подчиняться.
Она толкнула крышку люка. В нос ударил едкий дым и запах гари. Домик выглядел как после арт-обстрела: стены в черных потеках, разбитая мебель и три фигуры в камуфляже, застывшие у стен под прицелом... Маркуса?
Да, Маркус стоял посреди комнаты, держа в руках нечто, подозрительно похожее на штурмовую винтовку, и выглядел так, будто он просто вышел за почтой, а не десантировался с неба.
Винсент подхватил Мелани за талию, буквально выдергивая её из подпола. Его лицо было испачкано сажей, на скуле алела свежая царапина, а футболка была разорвана на плече, обнажая часть татуированного древа.
— Ты цела? — он быстро осмотрел её, не дожидаясь ответа. — Маркус, упакуй этих «туристов». Мы уходим.
— Сэр, — Маркус кивнул, — ваш гость уже на борту. Ждет объяснений.
— Гость? — Мелани нахмурилась, вытирая сажу со лба. — Какой еще гость? У нас тут филиал ада, а ты принимаешь посетителей?
Винсент не ответил. Он просто потянул её за собой наружу, где на поляне, приминая высокую траву мощным потоком воздуха, стоял угольно-черный вертолет.
Когда они забрались внутрь и грохот винтов стал чуть тише благодаря наушникам, Мелани замерла. В кожаном кресле напротив, с бокалом чего-то янтарного и совершенно невозмутимым видом, сидел... её отец. Артур Уорд. Тот самый «любитель гольфа».
— Папа?! — Мелани сорвала наушники, игнорируя шум. — Что ты тут делаешь? Тебя похитили? Тебя пытали? Ты... ты пьешь виски?!
Артур Уорд вздохнул и посмотрел на Винсента.
— Я же говорил тебе, Винсент, что она устроит сцену. Ты слишком плохо её приручил. Она всё еще кусается.
Мелани перевела взгляд с отца на Винсента, который спокойно пристегивал ремни.
— Так. Стоп. Кто-нибудь объяснит мне, почему мой «бедный отец с долгами перед Цюрихом» сидит здесь и критикует мои манеры вместе с моим «сталкером»?
Винсент взял её за руку. Его ладонь всё еще была горячей от боя.
— Твой отец никогда не был в долгу перед Цюрихом, Мелани. Он — один из основателей фонда, который управляет моими активами.
— Что?! — Мелани почувствовала, как земля (точнее, пол вертолета) уходит из-под ног. — А как же «Проект М»? Нападение в лофте? Пожар в домике? Деготь?! Я зря перевела столько дегтя?!
— Нападение было настоящим, — тихо сказал Артур, отставляя бокал. — Но оно было... спровоцировано. Нам нужно было выманить тех, кто действительно мешал нашим делам в Цюрихе. Ты была идеальной приманкой, милая. Извини.
— Приманкой? — Мелани медленно повернулась к Винсенту. В её глазах закипали слезы ярости, которые были горячее любого огня. — Ты знал? Ты знал, что мой отец — часть этой игры? Ты позволил мне дрожать под столом, пока ты «ломал кости» людям, которых вы сами и приманили?
Винсент не отвел взгляда. В его глазах отразилась глубокая, почти физическая боль.
— Я знал про твоего отца. Но я не знал, что они придут так быстро. И я никогда, слышишь, никогда не считал тебя приманкой. Для него ты — актив. Для меня — ты всё, что у меня есть.
— Пошел ты, Винсент, — прошептала она, вырывая руку. — И ты, папа, тоже. Маркус! Разворачивай эту консервную банку. Я хочу в Париж. И на этот раз — без охраны.
Вертолет резко накренился, ложась на курс. Мелани отвернулась к окну, глядя на горящий внизу домик. Она поняла: её жизнь была не просто нарисована Винсентом — она была сконструирована двумя мужчинами, которые любили её так сильно, что забыли спросить, хочет ли она быть частью их «искусства».