Парижский синдром и чернила на стенах
Париж встретил Мелани запахом жареных каштанов, выхлопных газов и той самой пугающей свободы, о которой она так мечтала. Она сняла крошечную мансарду в Латинском квартале — с видом на обшарпанные крыши, а не на частные охранные посты.
— Итак, Мелани Уорд, — сказала она своему отражению в тусклом зеркале, в котором не было золотых узоров Винсента. — Ты одна. Без «Бентли», без папы-стратега и без татуированного маньяка. Наслаждайся.
Прошло три дня. Свобода оказалась подозрительно похожа на диету: сначала воодушевляет, а потом хочется сорваться на что-нибудь вредное. Например, на один очень глубокий баритон и запах сандала.
Утром четвертого дня Мелани вышла за багетом. На углу улицы де ла Юшетт она замерла. На старой кирпичной стене, прямо под вывеской закрытой прачечной, появилось свежее граффити. Это не был обычный тег.
Это был бумажный самолетик, нарисованный тонкой белой линией. Он «летел» в сторону её дома. А под ним — маленькая, едва заметная надпись на латыни: «Amor caecus, sed non surdus» (Любовь слепа, но не глуха).
— Серьезно, Винсент? — Мелани нервно хихикнула, озираясь по сторонам. — Ты нанял французских уличных художников? Или сам прилетел ночью в берете и с баллончиком краски?
Лондон. Пентхаус Винсента.
Маркус вошел в кабинет, стараясь не смотреть на гору пустых чашек из-под эспрессо и раскиданные по полу эскизы. Винсент сидел у окна, его вид был... катастрофическим. Идеальная рубашка помята, щетина пятидневной давности, а в глазах — такая тоска, что даже рыбки в аквариуме, казалось, начали плавать медленнее из сочувствия.
— Сэр, — откашлялся Маркус. — Отчет из Парижа. Мисс Уорд купила три багета, два сыра бри и... хм... она показала средний палец камере наружного наблюдения у булочной. Кажется, она знала, что мы смотрим.
Винсент едва заметно улыбнулся, не отрывая взгляда от горизонта.
— Она всегда знала, Маркус. Она умнее всех нас вместе взятых. Что с граффити?
— Художник закончил работу на острове Сен-Луи. Тот самый собор с «ошибкой в перспективе». Она пройдет мимо него через десять минут.
Винсент резко встал, подошел к зеркалу и провел пальцами по букве «М» на шее.
— Я схожу с ума, Маркус. Тишина в этом доме громче, чем взрыв в Глостершире. Мне нужно увидеть её. Хоть на секунду. Не через экран.
— Сэр, она сказала: «Три недели». Если вы появитесь сейчас, она уедет в Антарктиду. А там очень сложно рисовать на льду, — резонно заметил Маркус.
— Я знаю, — Винсент сжал кулаки. — Поэтому я буду рисовать для неё весь Париж. Пусть каждый камень напоминает ей, что тень никуда не ушла. Она просто... дает ей пространство.
Париж. Остров Сен-Луи.
Мелани остановилась у собора. На набережной, прямо на асфальте мелом была выведена огромная схема. Это была схема её любимой инсталляции из галереи «Мейфэр», но линии были выстроены так, что они сходились в одной точке — там, где она сейчас стояла.
Рядом сидел уличный мим. Он молча протянул ей... белый пион.
— От него, да? — Мелани взяла цветок, чувствуя, как сердце предательски екнуло. — Передай своему боссу, что он — пафосный интриган. И что пионы в Париже стоят в три раза дороже, чем в Лондоне. Пусть экономит бюджет.
Мим лишь грустно улыбнулся и изобразил руками сердце, которое медленно разбивается на части, а потом... превращается в бумажный самолетик.
Мелани прижала цветок к лицу.
— Пять дней, Винсент. Прошло всего пять дней, а я уже готова простить тебе даже «Проект М». Но я выдержу. Ты должен понять, что я — не твой эскиз.
Она развернулась и пошла прочь, не заметив, как из-за угла соседнего кафе за ней наблюдал мужчина в черном плаще. Он не был охранником. И он не был Винсентом. В его руках был телефон, и он нетерпеливо шептал в трубку:
— Она здесь. Теневой Лорд расслабился. Пора напомнить ему, что Цюрих не прощает публичных унижений.