Анатомия чернил и шелка
Дождь за стенами домика перешел в глухой, монотонный гул, отрезая их от реальности надежнее, чем любые электронные замки Винсента. Внутри было жарко — не только от камина, но и от того невыносимого напряжения, которое искрило между их телами.
Винсент медленно отстранился от её губ, но лишь для того, чтобы осыпать поцелуями её шею, спускаясь к ключицам. Мелани запрокинула голову, вдыхая запах его кожи — смесь дождя, сандала и первобытного желания.
— Твои руки... — выдохнула она, когда его ладони, покрытые татуировками, скользнули по её бедрам, избавляя её от остатков мокрой одежды. — Они такие горячие. Ты будто весь состоишь из огня, Винсент.
— Это ты разожгла его, Мелани, — он поднял её на руки, как будто она ничего не весила, и усадил на расстеленный перед камином толстый шерстяной плед. — Пятнадцать лет я был просто зрителем. Сегодня я хочу стать соучастником.
Он опустился перед ней на колени. Свет пламени играл на его мускулистом торсе, превращая черные узоры на коже в живой, пульсирующий лабиринт. Мелани протянула дрожащую руку и коснулась его груди. Она чувствовала под пальцами каждый штрих, каждую линию.
— Повернись, — прошептала она. — Я хочу увидеть то, что ты никогда не показывал в зеркалах. Твою спину.
Винсент замер на мгновение, а затем медленно развернулся. Мелани ахнула, прикрыв рот ладонью. Вся его спина была занята одной огромной татуировкой — древом с мощными корнями, уходящими в шрамы на пояснице, и ветвями, которые сплетались в... её имя. «Melanie». Буквы были вписаны в крону так искусно, что со стороны казались просто природным узором, но для неё они светились как клеймо.
— Ты... ты носишь моё имя на себе всё это время? — её голос сорвался.
— Ты — мой фундамент, — он обернулся через плечо, его взгляд был тяжелым и честным. — Без этих корней дерево бы давно рухнуло.
Мелани подалась вперед и прижалась губами к его лопатке, прямо там, где начиналась буква «М». Она почувствовала, как по его телу прошла мощная волна дрожи. Винсент резко развернулся, подминая её под себя на мягком пледе.
— Хватит рассматривать искусство, Мелани, — хрипло произнес он. — Я хочу чувствовать тебя. По-настоящему.
Его прикосновения были на удивление бережными для такого крупного и опасного человека. Он изучал её тело так, будто читал редкую рукопись — медленно, смакуя каждую страницу. Его губы находили те самые точки-созвездия, которые он рисовал на зеркалах, и Мелани казалось, что она растворяется в этом золотистом свете камина.
Когда он наконец вошел в неё, мир сузился до ритма их сердец. Это не было похоже на грубое доминирование, которого она могла ожидать. Это был танец — плавный, тягучий и невероятно интимный. Мелани впилась ногтями в его татуированные плечи, шепча его имя, а Винсент смотрел ей прямо в глаза, не разрывая визуальный контакт ни на секунду. Он хотел видеть, как она меняется под ним, как её зрачки расширяются от удовольствия, которое он ей дарит.
— Смотри на меня, — шептал он, ускоряя темп. — Не закрывай глаза. Я хочу быть единственным, что ты видишь в этот момент.
Кульминация накрыла их одновременно — яркая, ослепительная вспышка, после которой осталось только тяжелое дыхание и треск поленьев в камине.
Винсент не отстранился сразу. Он прижал её к себе, укрывая краем пледа, и долго целовал её в висок, пока их пульс не пришел в норму.
— Знаешь, — Мелани первой нарушила тишину, уткнувшись носом в его татуированную грудь. — У тебя на левом ребре есть маленькое пустое место. Там нет рисунка.
Винсент усмехнулся, поглаживая её по волосам.
— Я оставил его специально. Для твоей подписи. Когда ты наконец решишь, что останешься со мной навсегда, я набью там дату этого дня.
— Опять ты со своим планированием! — она слабо ткнула его кулаком в бок. — Дай мне хотя бы прийти в себя после «приручения», прежде чем записывать меня в вечный архив.
— У тебя есть вся ночь, Мелани, — он перевернул её на спину, и в его глазах снова зажегся тот самый хищный огонек. — Дождь не кончится до утра. А камин я уже подбросил.
— О нет, — притворно застонала она, но её руки уже скользнули по его спине, обводя контуры древа. — Кажется, моё гуманитарное образование пасует перед твоей выносливостью.