Святилище из графита и стали
Если Мелани думала, что «святилище» миллиардера — это сейф с золотыми слитками или гараж с редкими суперкарами, то она глубоко забьлаждалась. Когда «Бентли» остановился у неприметного кирпичного здания на окраине Шордича, которое раньше явно было фабрикой, она лишь скептически вскинула бровь.
— Мы приехали грабить склад или ты решил сменить амплуа на главу подпольного бойцовского клуба? — спросила она, выходя из машины.
Винсент, уже стоявший у массивной железной двери, лишь усмехнулся. В свете тусклого уличного фонаря его силуэт казался вырезанным из ночи.
— Бойцовские клубы — это слишком шумно, Мелани. Я предпочитаю тишину, в которой рождаются идеи.
Дверь открылась с тяжелым вздохом металла. Внутри их встретил огромный лофт. Бетонные стены, панорамные окна в пол, за которыми мерцали огни далекого Сити, и... сотни листов бумаги. Они были повсюду: пришпилены к доскам, разложены на массивном деревянном столе, свернуты в рулоны в углах.
Мелани замерла на пороге. Воздух здесь был пропитан запахом графита, дорогого табака и спирта — того самого, которым протирают кожу перед нанесением татуировки.
— Ты... ты сам их рисуешь? — она подошла к ближайшему эскизу. Это была сложная анатомическая зарисовка человеческого сердца, которое прорастало корнями в геометрический куб. Линии были настолько точными, что у Мелани, как у искусствоведа, перехватило дыхание.
Винсент снял пиджак и бросил его прямо на кожаное кресло. Он остался в одной рубашке, и в этом пространстве он выглядел на удивление гармонично.
— Я не доверяю свои мысли чужим рукам, Мелани. Мастер лишь переносит мой эскиз на кожу. Но концепция... боль... смысл — всё это рождается здесь.
Он подошел к ней со спины. Мелани почувствовала его тепло, даже не оборачиваясь.
— Посмотри на этот стол, — негромко произнес он.
На столе лежал раскрытый альбом. На чистой странице был сделан свежий набросок. Мелани узнала себя. Это была она в тот первый день в парке, с охапкой пионов, но в интерпретации Винсента: цветы распадались на фракталы, а её волосы превращались в дым.
— Это... пугающе красиво, — прошептала она. — Но почему ты сделал меня частью своего лабиринта? Я не хочу быть просто очередной картинкой на твоем плече.
— Ты не картинка, — Винсент развернул её к себе, взяв за плечи. Его пальцы сквозь ткань платья ощущались как клейма. — Ты — единственный эскиз, который я не могу закончить. Ты постоянно меняешься. Твой смех, твои колкости, то, как ты злишься на Малевича... Я пытаюсь поймать твою суть, но она ускользает.
Мелани посмотрела ему в глаза. В них больше не было холодного расчета инвестора. Там была жажда — почти болезненная, честная и пугающая своей глубиной.
— Может, тебе стоит перестать рисовать и начать... чувствовать? — она сама удивилась своей смелости. Её рука поднялась и коснулась его предплечья, там, где под рубашкой скрывались его черные доспехи. — Ты так занят тем, чтобы зафиксировать жизнь в чернилах, что забываешь просто дышать ею.
Винсент медленно накрыл её руку своей.
— Научи меня, — выдохнул он.
Расстояние между ними сократилось до предела. В этой огромной, холодной мастерской, среди мертвых эскизов и бетонных стен, их дыхание стало единственным живым звуком. Мелани видела каждую черточку его татуировок на шее, видела, как расширились его зрачки.
Он медленно склонился к ней. Мелани ожидала властного, собственнического жеста, но его губы коснулись её лба — нежно, почти благоговейно. А затем его лоб прижался к её лбу.
— Ты даже не представляешь, Мелани, в какую опасную игру ты ввязалась, пытаясь меня «очеловечить», — прошептал он.
— О, поверь, — она нервно хихикнула, чувствуя, как внутри всё плавится. — Я уже готовлю иск о возмещении морального ущерба за нарушение моего личного пространства. Но... кажется, я забыла, где оставила ручку.
Винсент тихо рассмеялся, и это был самый интимный звук, который она когда-либо слышала. Он отстранился лишь на пару сантиметров, глядя ей в глаза.
— Останься здесь. Посмотри, что я скрываю в самом конце этого лофта. Там есть кое-что, что ты оценишь как профессионал. И как женщина.