Глава двенадцатая
«Тринадцать процентов» — порадовал меня экран телефона после длительной ночной зарядки. «Ушла пораньше. Завтрак на столе. Люблю тебя!» — оповестил весёленький жёлтый стикер с сердечком и смайликом на зеркале в ванной, но хотя бы встречающих за порогом цветов на этот раз не нашлось.
Утро щедро поделилось февральской прохладой и ярким солнцем, а хитрая, словно лиса, удача после недолгого путешествия в поезде, вильнув хвостом, решила вдруг одарить меня неожиданно прилетевшей в затылок кроссовкой. Правда то, что это кроссовка, я поняла только оглянувшись назад и обнаружив её на земле у своих ног, в самый разгар вспыхнувшей неподалёку ссоры.
— И не смей возвращаться домой, пока не подумаешь над своим поведением! — звенел на всю улицу вырвавшийся за пределы каменных стен требовательный женский альт*.
— Завались, ведьма! Я сам решу, когда мне ложиться и до скольки можно дрыхнуть! — вторил ему в ответ лающий, пока ещё не до конца сформированный баритон. Взъерошенный больше обычного Бакугоу, вывалившийся на газон в одних носках и несколько помятой на вид школьной форме, стиснув зубы, смотрел на женскую и куда как более старшую и мудрую версию себя, возвышающуюся над ним на пороге дома.
— Ну-ну, — хмыкнула блондинка и громко захлопнула дверь, оставляя последнее слово за собой. Злобный демон в лице моего одноклассника, развернулся на месте и вперился в меня пылающими угольями глаз.
— Хули вылупился? — не так уж и агрессивно, как я того ожидала, рявкнул он. Привычка улыбаться в любой не понятной и не приятной для меня ситуации уже слишком плотно въелась в подкорку, чтобы отреагировать как-то иначе.
— Справа от тебя, в траве, — указала я на вторую его кроссовку, сестру той, что лежала у моих ног, и убедившись, что он понял, подняла первую с земли. Передала её в руки хозяину, заметив несколько желтых, еще прошлогодних травинок налипших на край его рукава, и то ли из чувства такта, то ли из-за так и не оставившего меня в новой жизни материнского инстинкта, дождалась, пока он обуется.
Благодарности, естественно, не последовало.
Более того, оправив форму и застегнув до этого расстёгнутую учебную сумку, чтобы из неё ничего не вывалилось, будущий «Взрывокиллер» обогнал меня, а затем и перешёл через дорогу на другую сторону улицы, скорее всего, не желая дышать со мной одним воздухом.
Смешной.
Особенно когда идёт вот так — нахохлившись и сунув руки в карманы. И почему только мальчишки думают, что это выглядит круто?
До занятий оставалось ещё достаточно времени, и я не спешила, давая ему фору, улыбаясь на ходу, пока слух не уловил звук глухого удара и чей-то болезненный всхлип неподалеку.
— Не надо... Пожалуйста, — жалобно попросил кто-то в глубоких тенях переулка. Раздавшийся следом смех на несколько голосов заставил меня остановиться и оглядеться по сторонам.
— Пожалуйста, — повторил голос плача и вынимая мне сердце знакомыми интонациями, не давая тронуться с места. Взгляд зацепился за краешек светлого пятна рядом с одним из мусорных баков. За угол испачканного жёлтого рюкзака. В сумке предостерегающе завибрировал телефон.
***
Самое обидное в том, что, даже вернувшись в сознание, я не могла ни в чем себя упрекнуть. Вернее могла, но...
Вряд ли мне от этого стало бы легче.
Да и повторись ситуация снова, скорее всего я всё равно поступила бы так же и вошла в тот переулок. Не Бакугоу же мне было звать на выручку в самом-то деле? И уж тем более не других спешащих на учебу детей...
Я медленно поднялась и села, придерживая больную голову ладонью, огляделась по сторонам. Грязный пол, исписанные кривоватыми недо-граффити стены, мусор в углах, пустые деревянные ящики, сваленные в кучу у дальней стены, и старый, изъеденный молью и покрытый пятнами скрипучий диван, на котором я и очнулась. Напротив дивана стоял стул без спинки и находилась пара пустых зеленоватых бутылок.
«Могло бы быть хуже», — мысленно произнесла я, изучая окружающее пространство.
Пылинки танцующие в свете, падающем с улицы, намекали на то, что день, скорее всего, перевалил за середину, массивные металлические решетки в оконных проемах — о невозможности через них сбежать, а пробирающий до нутра холодок — что остекление в рамах если когда-то и было, то моего появления здесь не дождалось. Выход (или вход) перегораживала створка основательно выглядящей, больше подходящей для какого-нибудь склада ценных вещей металлической двери.
И — прогресс — в этот раз меня не связали.
И не раздели...
Оставили даже сумку, исключая, конечно же, телефон.
Хотя связывать, наверное, и правда не имело смысла: двигаться всё равно было больно. Кажется, мне отбили всё, что можно, и что нельзя, не особенно рассчитывая силу ударов. Никогда не думала, что подобное может со мной случиться, и вот опять... Я горестно рассмеялась.
Но, хотя бы с Изуку всё должно было быть в порядке.
Я откинулась назад на спинку, запрокидывая голову и подслеповато рассматривая потолок. Правый глаз заплыл. Левый почему-то тоже видел всё мутно.
О... Кажется, поняла...
Я всё-таки плачу.
***
Мой похититель появился под вечер, протянул мне поднос с мягким, одноразовым стаканчиком теплого не сладкого чая и кашей с тушёнкой на такой же пластиковой тарелке. Сел напротив и внимательно смотрел на то, как осторожно я двигаюсь, пытаясь зачерпнуть кашу ложкой в подрагивающей руке. Как стараюсь донести её до рта и медленно, осторожно жую.
Холодно. Приёмы пищи не следует пропускать.
Интересно, у всех рептилий такой же немигающе-жёлтый взгляд? И мне ведь только кажется, что он хочет меня сожрать?
Или, не смотря на отсутствие стёкол, концентрация в воздухе феромонов всё равно достаточна, чтобы вызывать иное желание?
— Почему ты не использовал свою причуду? — неожиданно хрипло спросил меня крокодил-Хамелеон, и я уронила ложку. Сил не хватило даже на укоризненное выражение лица. — Вряд ли они бы сделали то, что сделали, если бы...
— Они — дети, — поясняю я ему нечто само собой разумеющееся, вновь поднимая пластиковое подобие столового прибора.
— А ты?..
— А я — нет, — улыбаюсь ему настолько широко, насколько мне позволяет моё состояние, и смотрю прямо в его глаза. — Хочешь меня?
Низкий, рокочущий звук не слишком похож на классическое рычание, но страха нет. Мой собеседник резко встает и уходит, не закрыв за собою дверь, также быстро возвращается и кидает в меня кое-как свёрнутым рулоном из одеял. Я медленно изучаю доставшуюся коллекцию, развернувшуюся у моих ног, с некоторым трудом концентрирую внимание на превосходящем меня минимум вдвое по массе силуэте. Дверь закрывается с душераздирающим скрипом и скрежетом.
— Спокойной ночи, — желаю ему на прощанье, потому что вежливость — это то немногое, что остается со мной всегда. Выслушав суховатое пощёлкивание внутри замка, готовлюсь ко сну.
Помнится, когда-то давно я обещала... Или обещал, что сломаю руки своему следующему похитителю, но... От чего-то не хочется.
Не хочется ничего.
Дни тянутся довольно однообразно. И если первые двое суток мне не особенно хочется даже шевелиться, то к исходу третьих рука сама собой тянется к учебной сумке. Математика и английский даются легко, потихоньку грызутся задачки по химии, предмету, который и в прошлой жизни я не особенно-то понимала. Световой день становится всё длиннее, гематомы медленно меняют насыщенность и свой цвет благодаря предоставленной в пользование аптечке. По утрам и по вечерам делаю осторожную, почти медитативную на вид зарядку: мышцы застаиваются и ноют. Очень не хватает разгружающей мозг пробежки по утрам.
Душа и чистой одежды не хватает тоже. Про туалет помолчу скорбно, хотя другую «тару» мне предоставили. Не предоставили только шанса к себе прикоснуться и получить возможность сбежать. Зачем только похищать тогда вообще было?
Пейзаж за окном навевает уныние: бетонный плац с проглядывающей кое-где в щелях между плит травой, ещё пара безликих коробок зданий, металлическая конструкция похожая на подъемный кран и бетонный периметр забора. Ноль новых впечатлений. Шумы города доносятся редко, однако серая светлая дымка справа, заметная по ночам, указывает нужное направление. Мешает спать беспокойство о маме-фее, тоска по непринужденной болтовне девчонок и почему-то всё чаще вспоминаются глаза и плотно сжатые губы Веснушки при нашей последней встрече.
Ха-а... Кстати, Сэкаю сейчас, наверное, приходится нелегко: если все мои знакомые разом против него ополчились, весёлая жизнь ему обеспечена. Дурак он всё-таки, хоть и красивый, и ведёт себя как мальчишка. Если бы не он, если бы он не поделился «впечатлениями», то я бы всё же рискнула использовать свою причуду тогда в переулке на обступивших меня подростках...
Осуждаю ли я детишек, которые решились меня избить?
Безусловно. Нет ничего приятного в том, чтобы смотреть, как шестеро нападают на одного. Ещё менее приятно, участвовать в мероприятии в качестве жертвы.
Понимаю ли я их?
В общем и целом. Кто-то ведь им сказал, что девочки со мной даже не из-за красивого лица или фигуры, а из-за причуды. Что я их «приворожил». Что я — бессовестный обманщик и вор, вставший на путь зла, а ЗЛО нужно учить, пока оно не набрало силу. Чтобы оно осознало и скрылось, уползло в свою нору и не мешало другим добиваться поставленных целей.
Слишком легко поверить в то, во что хочется верить, даже если видел своими глазами, что всё было совсем не так.
«Все проблемы в этом мире из-за женщин» — говорили и говорят мужчины, но ирония в том, что самим женщинам зачастую ничего такого не нужно. Они этого не хотели и не хотят. Но кто бы их слушал?
Двойная ирония, что при всём при этом подростки продолжали меня называть... Мужеложцем.
Тройная — что, будучи женщиной в прошлой жизни, я никогда не думала оказаться по другую сторону баррикад.
Забавно...
И не их вина, что я цепенею и теряю волю к сопротивлению, когда меня обвиняют в подобном использовании причуды. Однако использовать голос Изуку, чтобы меня заманить, использовать похожего цвета рюкзак — это всё-таки было подло. Это то, чего даже детям я простить не могу. И всё равно ведь цепляюсь за злющего ящера, когда он неожиданно вырастает рядом и расшвыривает их в стороны, как котят.
— Не надо, — шепчут разбитые, трясущиеся губы ещё недавно пинавшего меня мальчишки. Злой взрослый дядька бьёт больно, по-настоящему, хорошо поставленным и выверенным ударом. Что ему вся эта детвора?
— Не надо, — прошу я, цепляясь пальцами за голенище его высокой берцы и не давая ящеру подойти. Хулиганы повержены. Хулиганов здесь больше нет. Остались только испуганные, поломанные подростки.
Меня вздёргивают за воротник, держат на весу и сверлят злым, ненавидящим взглядом.
— Вот же ты блядь везунчик, паря. «Герой», твою мать...
В сумке гудит и гудит, надрываясь, поставленный на вибрацию телефон.
Мама, наверное, беспокоится...
___
*альт — средне-низкий тип женского голоса.