Глава тринадцатая
— Тебе что, вообще не страшно? — спрашивает меня Хамелеон в один из устоявшихся вечеров.
— Нет... Не знаю. Я не уверен, — я отрешённо ковыряюсь палочками в пластиковом стаканчике из-под заварной лапши, мало что различия в сгустившихся сумерках. Кроме, разве что, красного огонька, время от времени появляющегося между пальцев у тёмной на фоне неба, стоящей у окна фигуры. — Не понимаю только, зачем я здесь.
— Я хотел тебя трахнуть, а потом убить, — взгляд, направленный на меня ощущается кожей, от меня ждут реакции, однако с последним выходит туго:
— О, — только понимающе киваю я, не в силах изобразить что-то иное. — Тогда почему все ещё не?
— А х** его знает, — замечает ящер и вновь отворачивается к окну. Поздний ужин отставлен в сторону, и я вновь натягиваю на плечи одно из одеял своего гнезда. Хамелеон выдыхает дым и зачем-то замечает:
— Хотел бы я пообщаться с твоим отцом...
— Если когда-нибудь его встретите, пожалуйста, разбейте ему хлебало, — прошу на полном серьёзе. Шансы, конечно, призрачные, но мало ли. Должно же в жизни случаться не только дерьмо.
После еды глаза слипаются и голова тяжелеет, а потому я не сразу реагирую на звук приближающихся шагов. Не реагирую и тогда, когда они замирают рядом. Когда мое лицо приподнимают за подбородок.
— И какого х** ты такой смазливый? — спрашивает ящер, не то чтобы действительно рассчитывая на ответ.
— Удачный набор хромосом? — выдвигаю я своё предположение, всё сильнее отрешаясь от мира и от чужих, несущих прохладу прикосновений. Возможно, у него всегда такая низкая температура тела. Возможно, просто у меня — жар.
Всё заканчивается так же неожиданно, как начиналось.
На следующий день мне просто не приносят завтрак. Не приносят его и в обед, что, в общем-то, не пугает — я уже привыкла питаться пару раз в день, — однако это всё же побуждает меня чуть чаще прислушиваться к происходящему снаружи. Ближе к вечеру, так ничего и не услышав, — подойти к двери и зависнуть рядом с ней. Всё-таки взяться за находящуюся с моей стороны ручку.
Тяжелый и скрипучий металлический монстр неохотно поддается усилиям, а на его поверхности с другой стороны, на куске скотча обнаруживается пергаментно-жёлтый лист — обертка от еды на вынос. «Сообщу твоим, где тебя искать, после обеда. Не дергайся. Тебя заберут» — гласят жестковатые, выведенные в строчку символы.
Даже не попрощался.
И не сказал, как его зовут. А я уже начала привыкать к его молчаливой компании и запаху табака по вечерам.
Воспоминания о курящем сигарету у окна крокодиле вызывают смутное ощущение улыбки — слишком уж навязчивая ассоциация. Друзья у крокодила-Хамелеона, правда, в отличие от отечественного Геннадия, были. До того как по моей милости угодили в тюрьму. И ругается он матом так же привычно, как дышит. И жалости особой не ведает.
Странно, что он всё-таки меня не убил.
Повезло...
Прохожу мимо помещения, которое мой похититель оборудовал для собственной лёжки: матрац на ящиках и пара сложенных в стопку одеял, гора обёрток от еды и бутылок, переполненная окурками, использованная вместо пепельницы тарелка. Парочка блестящих в пыли жёлтыми боками гильз.
«Нуар» — всплывает в голове подходяще-неподходящее слово. Голова немного кружится, возможно, из-за подступающей температуры. Возможно от недоедания. Меня знобит.
Неторопливо спускаюсь по пыльным ступенькам, по дорожке из чужих следов и выхожу на улицу. Щурясь, смотрю на солнце: обед уже давным-давно миновал, но — ладно. Я не против ещё чуть-чуть подождать.
Первым почему-то появляется Рюноске.
Верхом на мотоцикле, как на коне. Мощная машина точно тянет на звание первоклассного жеребца, и не то чтобы я сильно удивлена — раздосадована скорее.
Рюноске медлит, остановившись и рассматривая моё лицо. Меня саму сидящую на ступеньках. Натягиваю на лицо приветственно-вежливую улыбку. Без понятия как я сейчас выгляжу: его физиономия слишком каменная, чтобы оценить или насладиться произведенным эффектом.
Не мой герой подходит медленно. Смотрит — внимательно. Садится напротив и, словно спросив разрешения, зачем-то осторожно-настороженно берет мои руки в свои ладони. Медленно сдвигает пальцы выше перчаток и касается ими обнаженной кожи моих запястий. Поднимает взгляд. Зрачки в змеиных глазах, дрогнув, непонимающе расширяются, сужаются снова и что-то ищут на моем лице.
— Ты больше... Не пахнешь. Я не чувствую... ничего, — произносит Сэкай.
— Правда? — почти безучастно удивляюсь я и по глазам понимаю — не врёт. Меняю маску на более подходящую. — Я искренне рад...
В десятке шагов от нас с неба с грохотом приземляется крупное, облачённое в сине-жёлтый костюм тело. Бетон крошится под могучей пятой Мирового Героя, на плечах которого покоится спокойствие целой нации, а может и всей планеты.
— Здравствуйте, Всемогущий, — приветствую я его. — Надеюсь, я не слишком сильно вас отвлёк...
***
Киоко плачет.
Горько-горько, как маленькая обиженная принцесса. Бледная и осунувшаяся, прямо как в тот день после суда. Я глажу её по волосам, но, похоже, без запахового компонента успокоить маму так же быстро, как раньше, не выйдет. «Все в порядке, мам» — не прокатывает, да и, как говорят врачи, я — не в порядке.
С другой стороны в больнице чисто, тепло и сухо. Я принял душ, и мне, наконец-то, обработали до сих пор ноющую спину, накормили почти домашней едой и завалили фруктами. Медсёстрам я и вот такой — беспричудный, нравлюсь, от чего горка подкладываемого на мою тумбочку шоколада непрерывно растёт. Всё — к лучшему, только эти доводы не действуют на мою фею.
— А что же скажет Айзава-сан, когда тебя такую увидит? Вдруг передумает и замуж не позовёт? — опускаюсь я до небольшой подлости и вздёргиваю вверх уголки губ, когда слова достигают цели: моя милая фурия автоматически заряжает мне кулачком по рёбрам. Пугается и смотрит в глаза.
— Люблю тебя, — возвращаю я ей её же слова с опозданием на полторы недели. Затягиваю к себе на кровать и целую в макушку.
— И почему ты так быстро вырос? — всхлипывает она, вытирая глаза.
— Я очень старался, чтобы как можно скорее начать носить тебя на руках, — объясняю фее с улыбкой. Чувствовать что-то сложно, но, кажется, моих актерских талантов вполне хватает.
— Будет трудно составить тебе конкуренцию, — устало замечают от открытых дверей. Измученный вид и неуверенные движения про-героя намекают, что кое-кому тоже не помешало бы принять тёплый душ и отказаться от двух-трёх лишних литров кофе на ночь.
— Здравствуйте, Айзава-сан, — приветствую я его. — Могу вас заверить, что такое сокровище стоит всех затраченных на него усилий.
Сотриголова умудрённо кивает головой и на какое-то время закрывает глаза, собираясь с духом. Зарывается пальцами в тёмные, смолянистые волосы и с сожалением смотрит на Киоко.
— Там журналисты набились, как шпроты в банку. Нужно выйти с ними поговорить, — сообщает он.
— Хорошо, — кивает моя фея и, выбравшись из объятий, сползает с кровати. Подхватывает свой портфель — источник уверенности и символ профессионализма. Гордо выпрямляет плечи, превращаясь в готовую к бою валькирию.
— Я ненадолго, — говорит Киоко, оборачиваясь и вновь смягчаясь.
— Я подожду, — обещаю я ей в ответ. — Постарайся не размазывать их слишком уж тонким слоем — уборщики этого не оценят.
— Не могу ничего обещать, — трогает улыбка губы валькирии. Мы с Сотриголовой вместе провожаем её фигурку взглядами и, прежде чем уйти, про-герой одобрительно показывает мне большой палец.
Прилипчивый жест наверняка подхвачен им от Всемогущего.
Через три дня проведать меня приходят девчонки. Топчутся, мнутся на пороге, словно боятся войти. Я улыбаюсь, и первой не выдерживает Чертовка: влетает внутрь, хватаясь за мою руку обеими руками.
— Мы так за тебя переживали! — рыдает она.
Барашка смотрит на неё, на нас своими большущими голубыми глазами, однако в этот раз сдерживается изо всех сил. Не исключено, что благодаря отцу Хиросэ теперь точно знает, в чём заключалась суть моего квирка. Скорее всего, посвящена она и в другие детали моего «дела», и упрямо держится до тех пор, пока я не протягиваю ладонь ей навстречу.
— Сейчас — можно, — объясняю я ей, и она использует предоставленный шанс: хлюпает носом, садится рядом и тоже начинает орошать мою кровать слезами. В груди неприятно ворочается тёмный, тяжелый шар, но ощущения такие приглушенные, что я и сам не уверен, кажется мне это или нет.
Слезоразлив продолжается ещё минут двадцать. Всё то время, которое мне требуется, чтобы убедить девчонок в отсутствии их вины и в том, что со мной всё обязательно будет в порядке. Понемногу их плач превращается просто во всхлипывания, смолкают бессвязные, на мой взгляд, слова. Медленно, по чуть-чуть девчата приходят в себя и становятся способны к чуть более конструктивному диалогу.
Как выясняется позже, с их слов, забили тревогу о моей пропажей в тот же день, когда я не пришел на занятия: Киоко, не сумев до меня дозвониться, связалась с руководством школы и подняла на уши всех, кого могла. Из тюрьмы сбежал преступник, и вероятность того, что он захочет пожать шею школьнику, который позволил его поймать, всё-таки немного отличается от нуля. Учителя опрашивают учеников: кто, когда и где меня в последний раз видел, что я делал, не замечал ли кто поблизости подозрительного человека, который вдруг появлялся или исчезал, не расспрашивал ли кто-то обо мне. Потом подтянулась полиция, уроки были сорваны и далеко не сразу заметили, что помимо меня в классе не хватает ещё двух человек.
Нехватку их и ещё четверых подростков нашей параллели обнаружили на следующий день. Как узнала позже от отца Мива, мальчишки упорно утверждали, что меня не видели и подрались между собой, о причинах драки говорить отказывались, что довольно обычно для их возраста, пусть и не так часто в подобных стычках получают серьёзные травмы. А после того как мама, а затем и Изуку дали дополнительные показания о преследовании меня со стороны Рюноске, эту деталь и вовсе могли бы упустить из виду, если бы не...
Если бы не Бакугоу, который приволок в школу грязный, забытый хулиганами в переулке жёлтый рюкзак и не прижал к стенке самого целого из пострадавших.
— Ты бы его видел, — рассказывает Араи, неловко очищая от корочки так и норовящий сбежать из её рук мандарин. — Когда Хизаши сознался, в том, что они сделали, казалось, Бакугоу убьет его прямо там, в школе. И не факт, что учителя бы успели вмешаться, но Дэку...
Я вопросительно приподнимаю бровь и Араи, смутившись, поправляется:
— Мидория, он, — пальцы Чертовки сжимаются, сминая в ладони оранжевую мягкую плоть, и Барашка накрывает её руку сверху своей, делится салфеткой и продолжает рассказ вместо подруги:
— Мидория перехватил руку Бакугоу и сказал, что если ему так хочется, то Кацуки может выместить весь свой гнев на нём. Что Хизаши — важный свидетель, и что он не позволит так бездарно его лишиться. И, знаешь, я впервые видела столько решимости на его лице, — Мива печально мне улыбается и не смотрит в глаза. Закусывает губу, словно раздумывая сказать что-то ещё или нет. — Мы все очень за тебя переживали Сатоши-кун, а Изуку он... Он так долго смотрел на тот рюкзак...
— Как скоро ты вернёшься в школу? — внезапно меняет она тему.
Я качаю головой и мягко им улыбаюсь.
— Я не вернусь. В этом просто не осталось смысла...
До выпускных экзаменов и отдельно экзаменов в ЮЭй оставалось чуть больше двух недель.
***
Выписка из больницы происходит ещё через неделю с боем. Тётенька-психотерапевт грозно потрясает перед мамой пачкой бумаг, стращает её диагнозами и предположениями. Врача не устраивает, что я не особенно иду на контакт, что выписываюсь так рано, что один из столь редких и малоизученных феноменов, как потеря или психологическое закукливание причуды уплывает прямо из её рук, но... Не на ту напала.
— Файт-о! Файт-о! — почти беззвучно скандирую я, выслушивая всё это через стеклянные, едва ли хоть немного приглушающие звук перегородки и усиленно изображая эмоции. Айзава косит на меня недоверчивым взглядом, вот только я-то вижу, что на самом деле ему приятно посмотреть на такую живую и энергичную Киоко. На её гневно развевающиеся от резких движений волосы, на румяные от прилившей крови щёки, на горящие пламенем битвы глаза. Он снова, словно ненароком, осторожно почёсывает свой нос, и я изображаю улыбку. С разгромным счетом встречу двух матерых специалистов выигрывает наша валькирия, и мы аплодируем ей стоя. Все вместе едем домой.
Ценное наблюдение: Айзава-сан уже немного ориентируется на нашей кухне. По крайней мере, он точно знает, где находятся кружки и где искать чай.
***
«Я не вернусь», — говорю я девочкам в больнице и всё равно возвращаюсь. После сдачи экзаменов в ЮЭй, после довольно утомительной подготовки к общешкольным экзаменам, по договорённости с учителями сдаю их отдельно от всех остальных учеников. Сразу по два-три за день, чтобы управиться как можно быстрее и минимизировать риск нежелательных встреч.
И знаете, не чувствовать — это довольно удобно.
Это позволяет сосредоточиться на учебе и, не отвлекаясь, за минимальное время уложить в голове весь необходимый мне материал. Сдать всё на отлично. На сто из ста. Не испытывая страха, что из-за расшалившихся нервов и причуды что-то может пойти не так. Позволяет не ощущать угрызений совести, уклоняясь от разговоров со случайно встреченными одноклассниками и отказываясь от запоздалого, оставшегося еще с Валентинова дня шоколада. Спокойно присутствовать на встрече с довольно любезной тётушкой Рюноске, тоже оказавшейся знаменитым на всю Японию про-героем и, вероятно, искренне извинившейся за недостойное поведение своего младшего родственника...
Искренне...
Вот с последним и возникают некоторые проблемы.
Я, как мне казалось, достаточно верно воспроизводила необходимую обратную реакцию, однако Киоко всё равно время от времени с некоторой тревогой заглядывает в моё лицо. Хмурит брови и молодая, красивая «тётушка» Змея — Рюкью-сан, которая прелестно выглядит в тёмном классическом ципао. И которая совершенно не ощущается, как человек способный не только отвесить пощёчину по болезненному самолюбию Рюноске, но и вполне физически привести его в чувство. Даже если её причуда — полноценный дракон.
В результате переговоров сошлись на том, что Сэкай оставит все и всяческие поползновения в мою сторону и принесёт соответствующие извинения. Денежной компенсации из его личного бюджета при необходимости вполне хватило бы оплатить моё обучение в любой старшей школе и, частично, лучшем из университетов на выбор. И нет, Рюкью-сан не собиралась просто откупиться от нас деньгами: она предложила любую возможную помощь, если таковая потребуется от неё лично, не требуя ничего взамен.
Надеюсь, мой поклон ей выглядел достаточно убедительно благодарным.
***
— Я люблю тебя, — говорит мне Араи после завершения выпускной церемонии, на которую идти мне совсем не хотелось, но все же пришлось. Потому что девочки попросили.
— Я знаю, — погладила я её по голове. По щекам девушки побежали слёзы, заставляя вновь тяжело и неприятно ворочаться чёрный шар у меня в груди.
— Очень, очень... По-настоящему! — плакала она. — И Мива тоже... Тоже тебя любит, Сатоши!
Я перевела взгляд на Барашку, как и мы стоявшую за спортзалом, чуть в отдалении от нас двоих и сжимавшую правой ладонью плечо левой руки.
— Я тоже вас люблю. По настоящему.
— Но не так... Не так! — почти закричала девушка, вырываясь из-под моей ладони и вытирая глаза рукавом. — Почему?..
— Акеми, — позвала я её по имени, надеясь хотя бы немного её успокоить.
— Поцелуй меня, — попросила она. — Пожалуйста, Сатоши-кун, ведь сейчас на меня не подействует твоя причуда! Пожалуйста!
Я, как и когда-то давно, теперь уже словно совсем в другой жизни, аккуратно заправила за её ухо рубиново-красную, шелковистую прядь. Вгляделась в глаза подростка полные боли. Догадывалась ведь, что всё рано или поздно может к этому придти.
— Я не могу. Прости, Акеми, — извинилась я, и щёку обожгла влетевшая в неё со всего размаха ладошка.
— Почему ты такой?! Я уже не ребенок, Сатоши! А ты не мой старший брат, поэтому... Поэтому хватит смотреть на нас свысока!
— Прости, — снова попросила я, и мое лицо оказалось в плену её ладоней. Мягкие, солёные губы прижались к моим губам и исчезли. Красным всполохом взметнулись волосы убежавшей от меня Чертовки. Беззвучно-больно отозвалось у меня внутри.
— Я знала, что примерно так всё и будет, но не смогла её отговорить, — Хиросэ смотрела на меня с печалью. Без осуждения. — Акеми всегда была порывистой и честной.
Она подошла ближе и тоже потянулась к моему лицу руками. Привстав на цыпочки, осторожно поцеловала в краешек губ и отошла обратно.
— Будь честным, Сатоши. Говори, что больно, когда болит. Говори, что страшно, когда страшно. Проси о помощи, если в ней нуждаешься и... Прекрати прятаться от Мидории, он и так безосновательно сильно себя винит, — попросила меня Барашка на прощанье.
— Будь счастлив, — пожелала мне девушка с тёплой улыбкой, прежде чем уйти под громкий треск из последних сил удерживаемой в целости тёмной сферы.
Запасная пара перчаток, взятых с собой по привычке, так и лежала во внутреннем кармане моего пиджака. Упрямо отказывалась одеваться на подрагивающие ладони. Вокруг всё ещё гуляло слишком много школьников, слышались их весёлые голоса и смех, а меня потряхивало уже не на шутку.
— Какие же вы все проблемные, дети, — донеслось из кроны одного из деревьев. — Плачь уже, если хочется. Я подержу...
— Что? — непонимающе переспросила я, находя обладателя голоса взглядом.
С некоторым удобством расположившийся на ветке Айзава вздохнул и указал на себя пальцем.
— Я могу удержать твою причуду, ребёнок. Если не хочешь, чтобы я смотрел, рекомендую отвернуться, — волосы на его голове зашевелились безо всякого ветра, поднимаясь вверх. — И на что я только трачу свой выходной...
— Спасибо, — поблагодарила я, отпуская всё скопившееся внутри напряжение. — Спасибо, — повторила, опускаясь на землю и закрывая лицо руками.
— Маму поблагодаришь, — вздохнул Сотриголова, вызывая у меня смех сквозь слёзы.
— Обязательно... Обязательно поблагодарю.