невысказанное
С того ночного поцелуя в лоб между ними повисло невысказанное напряжение. Неловкое, трепетное, пугающее. Глеб стал еще внимательнее в своей заботе, но в его прикосновениях появилась новая, почти робкая осторожность. Он помогал ей сесть, поправить подушки, и его пальцы теперь касались ее кожи мимолетно, словно опасаясь обжечься. Его взгляд, прежде такой прямой и властный, теперь часто ускользал от ее глаз, задерживаясь на гипсе, на стене, в окне.
Аня чувствовала эту перемену. Ее собственное сердце сжималось от странной, сладкой тревоги. Она ловила себя на том, что ждет его шагов за дверью, что ищет его взгляд, и, встретив его, ощущала, как по щекам разливается румянец. Но мысль о том, чтобы сделать следующий шаг, пугала ее. Слишком свежи были воспоминания о его пьяной ярости, о том животном страхе. Доверие вернулось, но хрупкое, как первый лед.
Однажды днем, когда она пыталась сама дотянуться до книги и чуть не потеряла равновесие, он появился рядом как из-под земли, подхватив ее под руки.
— Осторожно, — его голос прозвучал прямо у уха, низкий и сдержанный.
Он усадил ее, подал книгу, и его рука на мгновение задержалась на ее плече. Она почувствовала исходящее от него тепло, напряжение его мышц. Он стоял так близко, что ей были видны мельчайшие трещинки в его обычно бесстрастной маске — тень сомнения в уголках губ, легкая складка между бровями.
— Спасибо, — прошептала она, и ее голос дрогнул.
Он медленно отвел руку, словно преодолевая сопротивление.
— Не стоит благодарностей. Это я должен... — он не договорил, сжал кулаки и отошел к окну, вновь отгораживаясь молчаливой стеной.
Они ужинали в гостиной — он перенес ее на руках, устроив на диване с подставкой для ноги. Было тихо. Ложка звенела о тарелку, за окном шумел город. Он сидел в кресле напротив, не касаясь еды, и смотрел на нее. Не как на больную, не как на пленницу. Смотрел так, словно пытался разгадать сложнейшую в своей жизни задачу.
— Когда снимут гипс... — начал он вдруг, прерывая тягостное молчание. — Что ты... что ты будешь делать?
Вопрос повис в воздухе. Прямой. Честный. Лишающий возможности уклониться.
Аня опустила глаза в тарелку. Что она будет делать? Бежать? Просить остаться? У нее перехватило дыхание.
— Я не знаю, — ответила она правду, потому что солгать ему сейчас было бы невозможно. — Я не думала об этом.
Он кивнул, будто ожидал этого ответа. В его глазах мелькнуло что-то похожее на боль.
— Ключ... он все еще там, на тумбе, — тихо сказал он. — Он будет ждать тебя. Всегда.
Эти слова прозвучали для нее горше любой угрозы. В них была добровольная капитуляция. Признание ее права выбора. И страх перед этим выбором.
— Я не хочу этого ключа, — вырвалось у нее, и она сама удивилась силе своих чувств. — Я не хочу уходить.
Он замер, его зеленые глаза расширились, в них вспыхнула искра надежды, которую он тут же попытался погасить.
— Ты не должна говорить так из-за... из-за чувства долга. Или страха.
— Я не из-за долга, — она посмотрела на него прямо, и в ее голубых глазах он увидел не детскую наивность, а твердую, взрослую решимость. — И не из-за страха. Я... я просто не хочу.
Они смотрели друг на друга через всю комнату, и воздух между ними снова сгустился, наполнившись всем несказанным, что копилось неделями. Он видел ее искренность. Она видела его борьбу.
Он медленно поднялся и подошел к дивану. Опустился перед ней на колени, так что их лица оказались на одном уровне. Он не прикасался к ней, просто смотрел в глаза, ища в них подтверждение, разрешение, правду.
— Аня, — его голос был хриплым шепотом. — То, что я чувствую... это неправильно. Это опасно. Для тебя.
— А что ты чувствуешь? — прошептала она в ответ, замирая.
Он закрыл глаза, будто от боли.
— Я не знаю, как это назвать. Я только знаю, что мысль о твоем уходе... она для меня хуже любой пули.
Она протянула руку и коснулась его щеки. Он вздрогнул, но прижался к ее ладони, как к источнику жизни.
— Тогда не прогоняй меня, — сказала она. — И не заставляй выбирать.
Он открыл глаза. В них не было былого льда, лишь глубокая, бездонная уязвимость. Он наклонился и снова коснулся губами ее лба. Долго, трепетно. Это был не поцелуй влюбленного. Это была печать. Обет. Признание поражения в войне, которую он вел сам с собой.
Когда он оторвался, в его взгляде читалась уже не растерянность, а тихая, суровая решимость.
— Хорошо, — сказал он. — Но мы никуда не торопимся. Поняла? Никуда.
Аня кивнула, и по ее лицу растеклось облегчение. Они не признались друг другу в любви. Не обменялись страстными поцелуями. Но в тот вечер они заключили молчаливое соглашение — дать времени расставить все по местам. И это ожидание, полное надежды и страха, было страшнее и слаще любой ясности.