фараон
Дорога до нового места заключения прошла в той же слепой, давящей темноте мешка на голове. Но на этот раз, когда его сняли, Аня ахнула.
Вместо грязного притона с обшарпанными стенами она оказалась в огромном пространстве лофта. Голые кирпичные стены, высокие панорамные окна, за которыми горел огнями ночной мегаполис, дорогая минималистичная мебель. Воздух был чистым и прохладным, пахнущим кожей и дорогим кофе. Это была не клетка, а золотая клетка. И от этого становилось еще страшнее.
В центре комнаты, спиной к окну, стоял он.
Молодой, лет двадцати семи. Высокий и подтянутый, в простой черной футболке, обрисовывавшей крепкий торс. Но больше всего Аню поразили две детали. Его волосы — густые, цвета спелой пшеницы, спадающие мягкими прядями до самой шеи. И глаза... Холодные, ясно-зеленые, как морская волна в зимний день. Они изучали ее с безразличием хищника, в котором замерла вся потенциальная жестокость мира.
— И это та «проблема», с которой не справился отец? — его голос был низким, ровным и обезличенным. В нем не было ни злости отца, ни его намёков на жестокость. Здесь была лишь холодная констатация факта.
Один из охранников, что привез Аню, кивнул.
— Босс сказал, что с ней слишком много возни. Что вы знаете, как с такими обращаться.
Уголок губ Глеба дрогнул в подобии усмешки. Он медленно подошел к Ане, и его длинные светлые волосы слегка колыхнулись от движения. Она невольно отступила на шаг, наткнувшись на стоящего сзади охранника.
— Возни? — он остановился в двух шагах от нее, и его рост буквально навис над ней. — Со скотом не возятся. Его либо ломают, либо выбраковывают. Отец решил дать тебе шанс. Я еще не решил, заслуживаешь ли ты его.
— Я не скот, — выдохнула Аня, собрав всю свою храбрость, которой осталось совсем чуть-чуть.
Его рука молниеносно взметнулась и сжала ее подбородок. Пальцы были твердыми и холодными. Его зеленые глаза вблизи казались абсолютно прозрачными и пустыми.
— Ты — собственность. Моя собственность. Ты не говоришь, пока тебя не спрашивают. Не смотришь на меня, пока я не разрешу. Твое мнение никого не интересует. Ты поняла?
Она попыталась вырваться, но его хватка была стальной. В его глазах она не увидела ни гнева, ни удовольствия от ее унижения. Только пустоту. И это было самым ужасным.
— Поняла? — повторил он тише, и в тишине его голос прозвучал как удар хлыста.
Аня, побежденная, кивнула.
Он отпустил ее, будто отбрасывая грязную тряпку, и светлые пряди снова упали ему на лоб.
— Отведите ее в ее комнату. Завтра начнется ее обучение.
Комната оказалась небольшой, но с собственной ванной. Похожей на хороший гостиничный номер, но без окон и с прочной, запирающейся снаружи дверью. «Золотая клетка», — снова промелькнуло у нее в голове.
На следующее утро ее разбудил резкий стук в дверь. Вышедшую в том же, в чем ее привезли, встретил тот же ледяной взгляд. Он был одет в дорогой домашний костюм, и его светлые волосы были слегка растрепаны.
— Твои обязанности просты, — начал Глеб, не глядя на нее, пока он наливал себе кофе из дорогой машины. — Ты содержишь это место в идеальной чистоте. Готовишь. Выполняешь мои поручения. Вся твоя жизнь теперь заключена в этих стенах. Один неправильный шаг, один взгляд не туда — и ты вернешься туда, откуда приехала. Думаешь, здесь плохо? — он наконец повернулся к ней, и его зеленые глаза, казалось, просверлили ее насквозь. — Ты не представляешь, что такое настоящий ад. Я могу показать.
С этого начались ее дни. Бесконечная уборка. Ее заставляли мыть полы по три раза, перемывать уже чистую посуду, чистить уже сияющие поверхности. Все должно было быть безупречно. И он находил малейшие изъяны.
— Пыль, — констатировал он, проводя пальцем по полке с книгами, и его светлые брови сдвигались. И следующий прием пищи для нее отменялся.
— Ты пролила воду, — говорил он, когда она по неосторожности задела стакан. И заставлял ее вытирать лужу ее же единственной сменной футболкой.
Он почти не разговаривал с ней, только отдавал приказы или выносил вердикты за ее «проступки». Его ненависть была не горячей, не яростной. Она была абсолютно ледяной. Он уничтожал ее не криком, а молчаливым презрением, лишением еды, бессмысленной, изматывающей работой.
Однажды вечером, когда она подавала ему ужин, ее рука дрогнула от усталости, и тарелка с супом упала на идеально чистый пол, разбившись и забрызгав его брюки.
Аня замерла в ужасе, ожидая взрыва.
Но его лицо не изменилось. Он медленно поднял на нее взгляд, и его зеленые глаза были спокойны, как поверхность глухого лесного озера.
— Подбери.
Она, плача от бессилия и унижения, стала собирать осколки тряпкой.
— Руками, — прозвучал его ровный голос.
Она посмотрела на него, не веря своим ушам. В его глазах не было ни злорадства, ни гнева. Лишь холодный эксперимент. Он проверял, насколько она сломлена.
Стиснув зубы, сдерживая рыдания, она стала собирать острые осколки руками. Они впивались в кожу, оставляя мелкие порезы.
Встав с колен, она протянула ему осколки на окровавленных ладонях.
Он посмотрел на ее руки, потом на ее лицо, залитое слезами. И впервые за все время в его ледяных зеленых глазах мелькнуло нечто иное. Не сочувствие, нет. Скорее... легкое, едва заметное удивление. Капля интереса в океане безразличия. Он отвел взгляд, откинув со лба непослушную прядь.
— Убери это, — он снова смотрел в монитор ноутбука, делая вид, что поглощен работой. — И перевяжи. Вид крови мне неприятен.
Это была не забота. Это была гигиена. Но для Ани, стоящей на коленях в луже супа и собственной крови, даже эта холодная констатация факта прозвучала как невероятная поблажка.
Она выползла из гостиной, поняв одну простую вещь. Этот человек, Глеб, Фараон, был хуже, чем его отец. Отец был жестоким животным. Глеб был машиной для подавления. И сломать его лед казалось задачей невозможной.
Но в тот момент, увидев эту искру удивления в его глазах, она интуитивно поняла: именно на этом микрописном просвете в его броне и надо будет играть, если она захочет выжить. Не покорностью, а тем, что вызывало в нем эту искру — своим упрямством, своей не сломленной до конца гордостью.