искры на льду
Прошла неделя. Аня научилась существовать в режиме тихого, бесправного призрака. Она мыла, чистила, готовила, стараясь доводить все до автоматического, бездумного совершенства, лишь бы не давать ему повода для наказаний. Но ее упрямство, хоть и спрятанное глубоко внутри, давало о себе знать мелкими, почти невидимыми актами неповиновения.
Она стала готовить ему кофе чуть крепче, чем он любил. Не настолько, чтобы это можно было считать саботажем, но достаточно, чтобы он обращал на это внимание. Однажды, протирая пыль с книжных полок, она переставила два тома одного автора, поставив их не в хронологическом порядке, а так, как, по ее мнению, они сочетались по смыслу. Это был ее молчаливый протест, ее попытка оставить хоть какой-то след в этом стерильном, контролируемом мире.
Глеб, казалось, ничего не замечал. Он был все тем же ледяным Фараоном. Но Аня, обостренная страхом, начала улавливать мельчайшие детали. Как его взгляд задерживался на ней на секунду дольше, когда она стояла у окна, глядя на недоступную свободу. Как он однажды, проходя мимо, резко одернул ее за локоть, когда она слишком близко подошла к входной двери, и его пальцы на мгновение сжались на ее руке с силой, в которой был не только гнев, но и что-то иное, стремительное и непонятное.
Однажды ночью ее разбудили приглушенные голоса за стеной. Голос Глеба, обычно ровный и контролируемый, был резким, отрывистым. Потом прозвучал удар, звон разбитого стекла, и наступила тишина. Аня замерла под одеялом, сердце колотилось где-то в горле. Она слышала, как тяжелые шаги направились к ее комнате. Дверь открылась без стука.
Он стоял на пороге, освещенный только светом из коридора. Его светлые волосы были в беспорядке, на лбу выступали капельки пота. В его зеленых глазах бушевала буря — гнев, ярость, усталость. Он был без пиджака, рубашка расстегнута на пару пуговиц, и он тяжело дышал.
— Встань, — его голос был хриплым. — Мне нужен кофе.
Аня, дрожа, поднялась с кровати и, не глядя на него, прошла на кухню. Руки тряслись, когда она засыпала зерна в кофемолку. Она чувствовала его взгляд у себя в спине, тяжелый и горячий.
Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и молча наблюдал за ней. Воздух был густым от невысказанного напряжения.
— Ты боишься меня? — внезапно спросил он. В его голосе не было привычного холода, лишь усталое любопытство.
Аня не обернулась, глядя, как струйка пара поднимается из кофемашины.
— Да.
— А чего именно ты боишься? — он оттолкнулся от косяка и сделал пару шагов в ее сторону. — Что я тебя убью? Изобью? Отошлю обратно?
Она молчала, сжимая край стола так, что пальцы побелели.
— Я тебя не трону, — произнес он тихо, почти раздраженно. — По крайней мере, сегодня. Сегодня ты мне нужна целой.
Она налила кофе в чашку и, набравшись смелости, повернулась к нему, чтобы подать. И замерла. При свете кухонной люстры она ясно увидела свежую ссадину на его скуле и капли запекшейся крови на его костяшках.
Их взгляды встретились. Его зеленые глаза, все еще полные бури, изучали ее лицо, ее широко раскрытые глаза, ее испуг. И вдруг буря в них стала стихать, сменившись тем же странным удивлением, что и тогда, когда она резала руки об осколки.
Он медленно протянул руку, не за чашкой, а к ее лицу. Аня застыла, ожидая удара, унижения. Но его пальцы лишь легонько отодвинули прядь ее волос, упавшую на лоб. Прикосновение было грубоватым, но не жестоким. Оно было... исследующим.
— Иди спать, — резко оборвал он молчание, отводя руку и забирая чашку. Его маска безразличия вернулась на место, но трещина в ней была уже заметна. — И забудь, что ты что-то видела.
Он развернулся и ушел, оставив ее одну в центре кухни с бешено колотящимся сердцем и с щекой, которая все еще горела от прикосновения его пальцев.
В ту ночь Аня поняла две вещи. Первое — у Фараона есть свои демоны, и они порой вырываются наружу. И второе, более страшное и тревожное — эти демоны, возможно, были ее единственным шансом. Потому что за льдом скрывался не просто монстр, а человек. А человек, в отличие от монстра, уязвим.
На следующее утро он вышел из своей спальни безупречным, холодным и собранным. Следов ссадины почти не было видно. Но когда их взгляды встретились за завтраком, в его зеленых глазах промелькнула тень того ночного разговора. Он больше не смотрел на нее как на вещь. Он смотрел на нее как на загадку. И Аня поклялась себе, что останется для него самой сложной и неразрешимой загадкой из всех, с которыми он сталкивался.