Глава 35
От лица Ноа
Я встал и шёл к парте медленнее, чем обычно, как будто каждый шаг тянулся в густой тишине класса. Вокруг — шёпоты, переглядывания, на лице у многих — ожидающее выражение, будто сейчас начнётся маленькое представление. На мгновение я поймал взволнованный взгляд луноликой: она держала лист так, будто он мог соскользнуть из рук. В её облике было что‑то хрупкое — не сломленное, а нежно спрятанное за лёгкой улыбкой, и это всегда действовало на меня иначе, чем всё остальное вокруг.
Учитель протянул нам два листа. Я взял один, не отрывая глаз от её лица, и сел за парту. Листок был аккуратно заполнен; красивым почерком на нём значилось имя «Айсима». В этот момент я едва сдержал улыбку — внутри всё подпрыгнуло от простого, почти глупого счастья: подарить ей что‑то в конце учёбы казалось мелкой, но важной радостью. И тут же в голове всплыл другой образ — коробки, чемоданы, переезд. Чёрт, это снова вернуло меня к ощущению пустоты и тревоги. Гнев и печаль подступили так же внезапно, как прилив. Я посмотрел на Айсиму — по её лицу можно было угадать, кто ей попалась — и снова уткнулся взглядом в листок, перечитывая её имя, как будто через это можно было удержать момент.
Я шёл домой медленно, в голове ещё крутились обрывки мыслей. Рядом был Майкл — он шёл бодро, словно и не заметил моего внутреннего метания; настроение у него было лёгкое, он явно радовался чему‑то своему. Вероятно, ему досталась Марселина — и это делало его ещё более разговорчивым.
— Ноа, — он тряхнул меня за плечо и выдернул из мыслей, — ты стал ещё мрачнее. Что с тобой, дружище?
Я замедлил шаг и попытался ответить ровно.
— Майкл... я решил уехать во Францию, — проговорил я тихо. Едва успел сказать, как увидел, как поменялось его лицо: сначала замешательство, потом — смех, будто это была шутка.
— Отличный розыгрыш, Ноа, — продолжил он, и в голосе слышалась усмешка. Но я посмотрел на него серьёзно, без тени улыбки, и даже он замолчал, уступив месту пониманию.
— Ты серьёзно? — спросил он наконец, затем добавил, будто догадавшись: — Не говори, что это из‑за Айсимы?
Я почувствовал, как снова сжимаются внутренности. Глотнул воздуха.
— В значительной степени — да, — ответил я. — Мне нужно разобраться с чувствами. Мы с ней вряд ли будем вместе, и ты это знаешь. К тому же я атеист...
Не успел я договорить, как Майкл резко встряхнул головой.
— А она мусульманка. Ты это мне повторяешь каждый раз. Разве нельзя как‑то договориться? Отодвинуть её правила?
Я остановился и посмотрел на него: уличный фонарь отбрасывал тёплый круг света, а вокруг слышался тихий шум города — шаги, редкие голоса, далёкий гул машин. Майкл вглядывался в меня, в его взгляде смешались беспокойство и попытка найти решение.
— Нет, — сказал я медленно. — Всё сложнее, чем просто «отодвинуть правила». Она сама говорила, что мы разные. Не только религия — это и разные ожидания, ценности, жизненные цели. Я не хочу давить на неё и говорить: «Пожалуйста, забудь, кем ты хочешь быть». Это будет неправильно.
Майкл вздохнул, и на мгновение между нами повисла тишина. Я думал о том, как сильно не хочу причинять ей боль и как одновременно боюсь остаться здесь, с этими чувствами, которые не дают двигаться дальше. Переезд во Францию казался и бегством, и шансом начать заново — но цена этого решения тянула за собой нить, которую я не знал, готов ли рвать.
Я пошёл домой в тишине, которая давила сильнее любого школьного шёпота. Под ногами скрипели ступеньки подъезда, в окна мелькали вечерние огни — и в этой обычной городской картине ярче всего проступало ощущение пустоты. Дома не было отца: он умер несколько лет назад от рака — болезнь развилась на фоне долгих лет курения и частых запоев. Я часто возвращался в те вспышки памяти, когда коридоры больницы пахли антисептиком и кофе, а мама держала его руку, словно хотела удержать всё на своих плечах.
Эти воспоминания оставили в мне не только горечь утраты, но и твёрдое решение. Я видел, как сигареты и алкоголь постепенно разъедали его здоровье и жизнь семьи. Поэтому я намеренно отдаляюсь от тех привычек, которые могли бы повторить ту же дорожку: я не курю, не пью в больших количествах и стараюсь избегать компаний, где это — норма. Это не всегда просто — особенно когда вокруг всё кажется таким непринуждённым и естественным — но каждый раз, когда возникает соблазн, я вспоминаю, как хрупка человеческая жизнь и какой ценой нам достаётся каждый утраченный день.
Квартира пахла домашним ужином и чем‑то тёплым — мама уже давно не бывает дома рано. Она работает в большой компании: длинные отчёты, бесконечные собрания, командировки. Я горжусь ею и одновременно переживаю — её график тяжёл, она редко позволяет себе отдых. Иногда вечером мы пересекаемся в коридоре, киваем друг другу, и в этих коротких моментах слышится больше, чем слова. Мама всегда учила меня быть ответственным, и, может быть, именно её сила помогла мне принять решение не поддаваться вредным привычкам.
Я прошёл на кухню, включил кран и набрал чашку чая — горячее, простое утешение. На стене висели наши семейные фотографии: отец на одной из них смеётся, молодым и живым. Я подошёл ближе, провёл пальцем по рамке и вдруг почувствовал, как в груди становится легче: память о нём не только ранит, но и учит. Учитель жизни, какой бы болезненной ни была его история.
В такие вечера я находил силы выходить на пробежку или бить в груше — физическая усталость помогала убирать внутреннюю боль и страх. Это моё собственное противоядие: спорт, работа над собой, редкие разговоры с мамой и честность перед собой. Я понимаю, что нельзя изменить прошлого, но можно задать направление будущему.
Сидя за столом, я ещё раз подумал о Франции и о том, что уезжать — не просто побег, а попытка начать жизнь, где я смогу решить, кем быть и как жить. Но где бы я ни был, обещание себе — не повторять ошибок, которые отняли у нас отца — останется со мной. Мама, работающая в большой компании, стала для меня живым примером стойкости: как бы ни было тяжело, она помогает нам двигаться дальше. И ради неё и ради того, кто ушёл, я выбираю путь, свободный от тех привычек, которые когда‑то его погубили.
Вдруг в дверь захлопнулись ключи — знакомый металлический звук показался мне громче, чем обычно. Я стоял в прихожей, прислонившись к стене, и слышал, как в коридоре отдалённо урчит лифт. Вскоре в дверном проёме появилась мама: пальто небрежно накинуто на плечи, в руках сумка с документами, на лице — усталость длинного рабочего дня. Её волосы были немного растрёпаны, на щеках виднелись пятна усталости, но в походке всё ещё сохранялась какая‑то ровность и достоинство.
— Привет, мам, — сказал я, стараясь, чтобы голос не выдал волнения.
Она сняла пальто, поставила сумку на стул и, не сразу увидев меня, на секунду остановилась, как будто оценивая атмосферу в квартире. Потом подошла ближе, положила ладонь на моё плечо и поцеловала в лоб — привычный жест, который всегда умиротворял.
— Что случилось? — спросила она, голос мягкий, но внимательный. — Ты выглядишь иначе.
Я глубоко вдохнул и сказал коротко:
— Мама, я хочу уехать во Францию.
Её рука облегчённо сжала моё плечо, потом разжалась: на лице пробежало удивление, затем мгновенно сменившееся тревогой и интересом одновременно.
— Во Францию? — переспросила она. — Ну и когда же ты решил? На учёбу, по работе или…?
Я чуть покачал головой, не давая уточнений.
— Пока не знаю точно. Думаю разобраться сначала.
Она сняла с вешалки шарф и громко опустилась на кухонный табурет, словно ей нужно было опереться. В кухне повисло тихое ожидание: чайник свистел где‑то в другом доме, а наш холодильник тихо урчал.
— Ноа, — сказала мама, стараясь подобрать правильные слова, — ты правда хочешь уехать? Это серьёзно. У нас ведь тут так много всего — работа, дела, и… Мне просто надо понять, что ты планируешь. Ты же не собираешься резко исчезнуть и ничего не объяснить?
Я услышал в её голосе тон, который обычно появлялся, когда она волновалась о деталях и ответственности. В голове родилась привычная защитная мысль: не нагружать её. Я не сказал о Айсиме — не потому, что стыдился, а потому, что ещё не был готов делиться этим и не хотел, чтобы её решение о моей жизни зависело от её эмоций в данный момент.
— Я ещё не всё продумал, — ответил я честно. — Мне просто нужно уехать на время, попытаться начать с чистого листа. Не хочу пока говорить о причинах — я сам хочу разобраться. Обещаю, что скажу всё, когда буду уверен.
Она внимательно посмотрела на меня, глаза её сузились от беспокойства. Минута молчания растянулась, и я видел, как в её мыслях промелькнули вопросы: как с финансами, где жить, какие документы, нужен ли будет язык, работа.
— Ноа, — наконец произнесла она, — если ты уезжаешь, мы должны всё обсудить по‑взрослому. Нельзя принимать такие решения в спешке. У тебя есть сбережения? Кто будет помогать? Франция — не место, куда просто так поехать налегке.
Я почувствовал укол в груди — желание быть самостоятельным и желание не перегрузить её одновременно боролись во мне.
— Я знаю, — сказал я. — Я подумаю над планом. И если понадобится — попрошу тебя помочь. Просто сейчас мне важно это сделать. Не потому, что я хочу убежать от чего‑то, а потому, что мне нужно найти себя.
Она прижала ладонь к губам, будто стараясь удержать слова. Потом в её взгляде появилось спокойствие — не равнодушие, а принятие.
— Хорошо, — ответила она наконец. — Я не буду давить. Но обещай — не делать резких шагов в одиночку. Дай мне знать, когда у тебя будут конкретные планы. И ещё: если это связано с кем‑то, не держи это внутри — мы справимся, обсудим. Я не хочу, чтобы ты уходил от проблем в одиночку.
Я кивнул, и в груди стало легче от её тёплого, взрослого твердого тона. Снова почувствовалась та опора, которую всегда давала мама — даже когда сама была уставша.
Она встала, налила нам чай и поставила передо мной чашку, так, как делала это с самого детства: мягко, но уверенно.
— Ладно, — сказала она. — Сядь, выпей. Завтра в выходной загляну в интернет, посмотрю, какие там программы по обмену, какие визы. И если нужно — я возьму выходной, помогу с документами.
Я посмотрел на её усталое, но решительное лицо и почувствовал благодарность и вину одновременно. Я не сказал причины отъезда, но понимал: ей нужно доверие и конкретика. И, возможно, когда всё станет яснее, я смогу рассказать ей правду — не чтобы освободиться от неё, а потому что она заслуживает знать.
Мы сидели за столом, кружки в руках, и в тишине кухни пахло горячим чаем и недавно приготовленным ужином. Мама положила руку на мою и сжала её — простой прикосновением, который заменял слова. Вечер был спокойным, но внутри меня всё ещё бурлило: планов и страх, надежда и нежелание причинять ей боль.
До сна оставалось несколько часов, и я знал, что завтра начну собирать факты: цены, программы, контакты. Но прежде чем уходить в мысли о бумагах и переездах, я посмотрел на фотографию папы на полке — и в тишине пообещал себе не повторить его ошибок, быть честным с людьми, которые мне дороги.
От лица Айсун
Мы с девочками шли домой, но перед этим решили забежать в магазин. Вход встретил нас мягким гудением холодильников и запахом свежеиспечённых булочек, хотя мы сразу направились к напиткам — там было прохладно и свет падал ровной полосой с потолка. Я взяла простую воду, Марселина — персиковый напиток в яркой бутылочке, а Айсима — баночный холодный кофе, который уже издал характерное шипение при встряхивании.
Когда мы подошли к кассе, за нашей спиной раздался мужской голос:
— Ассаламу алейкум.
Я резко обернулась и сердце будто пропустило удар. Неужели? Заир? И рядом с ним — Умут. Они стояли чуть поодаль и улыбались, как будто специально подгадывали момент для появления в самый неподходящий (и одновременно самый подходящий) миг.
— Умут? — вырвалось у меня с пол-тона удивления.
Умут только улыбнулся и, сдержанно покачав головой, произнёс:
— Ассаламу алейкум.
— Ваалейкум ассалам, — ответила я, но голос мой прозвучал примерно на два децибела тише обычного.
— Что ты здесь делаешь? — спросила Айсима, пытаясь подобрать слова, чтобы не прозвучать слишком удивлённо или слишком радостно одновременно.
— Зашёл в магазин, — отмахнулся Умут, как будто так и задумано, — кое-что купить.
Тем временем Марселина, которая уже пробиралась через толпу к кассе, вернулась в наша сторону с выражением лица «я едва не стала жертвенной жаждой покупателей». Она глубоко вдохнула и жалобно прошептала:
— Я думала, меня там раздавят... еле протиснулась.
Когда Марселина увидела нас и наших неожиданных знакомых, она неловко улыбнулась и, как будто пытаясь восстановить равновесие, сказала:
— Привет.
Она сначала посмотрела на Заира, потом на меня, и улыбка у неё стала ещё шире — видимо, в голове сочетались удивление и какое-то тихое удовольствие от происходящего. Я не удержалась:
— Ты его знаешь? — спросила я, и вопрос вырвался оттого, что хотелось расставить всё по полочкам.
Умут на секунду удивлённо приподнял бровь:
— Да? А вы знакомы? — ответил он, словно сам не ожидал такого поворота.
Заир посмотрел на меня так, будто пытался понять, стоит ли ему помнить меня, но моё тревожное молчание и лёгкая краснота на щеках мешали. В этот момент подруги пришли мне на помощь: Айсима, аккуратно дернув за рукав, тихо предложила:
— Может, поговорим на улице? Тут же люди, и нам всем тесно.
Марселина согласилась хором, словно это была репетиция заранее подготовленной сцены:
— Айсима права, давайте выйдем.
Умут кивнул:
— Да, давайте на улице.
Мы вышли на прохладный воздух, и моя бутылка воды запела тихонько от лёгкого дрожания в руках — от волнения, от смеха, от внезапной сцены, которая превратила обычный поход в магазин в маленький спектакль. Я посмотрела на Заира — в свете уличных фонарей его улыбка выглядела чуть тёплее, чем в магазине — и подумала, что у судьбы явно есть чувство юмора: она подбрасывает встречи ровно тогда, когда ты на несколько секунд забыл, что жизнь — это не только списки покупок.
Что-то в голове шевельнулось, и я уже слышала, как Марселина шепчет что-то вроде «Если они начнут серьёзно разговаривать, я могу притвориться, что забыла кошелёк», а Айсима подтрунивала: «А я дам тебе свою бутылочку кофе в залог». Мы посмеялись — и напряжение мгновенно растаяло.
***
Мы выстроились в полукруг: Айсима прижимала к руке банку с кофе и немного поёжилась от ветра, Марселина поправляла шарф, а я стояла напротив Заира и Умута, ощущая, как сердце бьётся быстрее обычного.
Первым нарушил неловкое молчание Умут — он улыбнулся так, будто хотел разрядить напряжение:
— Ну вот, теперь спокойно, люди не мешают, можно нормально поговорить.
Заир молча посмотрел на меня. В его взгляде была терпимая, мягкая доброта. Мне, с бешено колотящимся сердцем, хотелось либо убежать, либо сказать правду, но слова застряли. Я быстро ответила, пытаясь придать голосу обычную тональность:
— Мы встретились в школе, — солгала я, — я думала, что ты там учишься, и он помог отнести книги.
Я не могла признаться, что меня избили и что Заир, словно бесстрашный герой, пришёл меня выручить. Умут наверняка рассердился бы. Заир выглядел недоумённо: в его лице мелькнуло столько вопросов, почему я скрыла правду, но он промолчал — и в этом молчании слышалось больше, чем слова.
Мы стояли в полумраке у ворот магазина, когда Умут молча кивнул, и тишина почти растаяла. Айсима, ещё с банкой кофе в руках, вдруг повернулась к брату и, глядя на него щенячьими глазами, заговорила так, будто собиралась просить о самом важном:
— Брат, пожалуйста, можно съездить в конюшню? Я так давно не видела Кару — с тех пор как подготовки к экзаменам начались
Её голос дрогнул от усталости и радости одновременно; в нём слышалась умоляющая нотка, которую Умут умел читать как открытую книгу. Он насмешливо нахмурился и всё же не мог сразу отшутиться:
— Во-первых, зачем ты опять кофе пьёшь? Ты потом не уснёшь, — сказал он, пытаясь выдавать заботу за суровость.
Айсима рассмеялась, и поднеся кружку к губам, возразила:
— Это не Nescafé Gold, это не помешает сну. Ну пожалуйста, поехали?
Она произнесла последнее так, что в её просьбе уже не было места отказу — руки и глаза говорили за неё. Я стояла рядом и ощущала, как внутри меня смешиваются раздражение и сочувствие: в отличие от Айсимы, я совсем не умела держаться в седле, и мысль о лошади вызывала в душе скорее дрожь, чем азарт. Марселина, наверное, чувствовала то же.
Умут вздохнул. Он и Айсима выросли среди этих лошадей и знали каждый их шаг, каждый рысак; в их походке была вшитая уверенность, в которой мне не доставало участия. В конце концов он не смог ей отказать. Вечернее небо уже темнело, и настало время намаза, но, слава Аллаху, рядом оказались две мечети — словно подстроенные под наши нужды, чтобы мы успели совершить молитву прежде, чем отправиться в путь. Умут кивнул и сухо произнёс:
— Ладно. Но быстро — и сначала помолимся.
Я вдохнула с облегчением и с тревогой одновременно: страх не ушёл, но присутствие компании — и особенно их решимость — стало надёжной опорой. Мы повернули к мечетям и заметили мужчину, выходившего из одной из них. Умут поздоровался, уточнил, где молятся женщины и мужчины; он указал на соседнюю постройку. Мы с Айсимой вошли, а Марселина осталась у входа — пусть она и не мусульманка, но бросать её было невозможно, и она предпочла наблюдать с края.
Внутри было прохладно — плотный воздух ковров и старого дерева, смешанный с тонким ароматом масла и ладаном. Свет лампочек мягко струился по резным аркам, отблески падали на узоры на ковре, и каждый шаг звучал приглушённо, как уважение к тишине. Женская часть молельни была отделена лёгкой перегородкой; в ней уже собрались несколько женщин, их силуэты были как тени, вытянутые лампой.
Айсима молча поправила мне платок, жест простой и бесхитростный, но в нём было столько заботы, что в моём горле снова защипало. Я знала порядок — поклоны, плавные возвраты в вертикаль, паузы, в которых собираются мысли и отдаются небу. Умут стоял рядом с нами, его плечи были напряжены, но движения спокойны, как у человека, уверенного в своих обязанностях.
Марселина не совершала намаз; она стояла у входа и тихо наблюдала. Её взгляд скользил по позам и движениям, по лицам и тонким жестам, словно она пыталась впитать смысл ритуала не через действие, а через созерцание. Она покрыла голову лёгким шарфом и держалась в стороне — её присутствие было уважительным и осторожным, без участия в службе.
Азан не успел до нас донестись — вечер торопился сам по себе, — но наша группа словно срослась в одном ритме. Мы молились быстро, но глубоко: слова шли прямо, без посторонних мыслей о дороге и бедах. В каждом поклоне хотелось выплеснуть частичку страха, и когда мы вставали — в груди оставалась тихая уверенность, будто путь теперь подмётен чьей‑то невидимой рукою.
Когда молитва закончилась, в воздухе повисло немое облегчение.
****
Ночь ещё не сгущалась окончательно: после магриба на небе осталась бархатная полоса сумерек, а воздух был прохладен и пах скошенным сеном. Мы направились к конюшне — я шла осторожно, потому что, в отличие от Айсимы, никогда не чувствовала себя там уверенно. С нами были парни: мой двоюродный брат и… Заир. Шли пешком — конюшня была недалеко. Маму мы, конечно, предупредили; она не возражала, но строго попросила, чтобы мы не задерживались.
Я шла наравне с Заиром; Марселина шагала с другой стороны, и между мной и Заиром сохранялось вежливое расстояние — не слишком близко, но и не как будто мы чужие. Умут и Айсима шли впереди, оживлённо болтая; иногда обрывки их разговора долетали до нас, словно чужие радиопередачи:
— Умут, ты перегружен, — слышала я. — А на меня внимания не обращаешь… ты же знаешь, что после их смерти у меня осталась только ты и наша семья Кая.
Айсима то и дело подбрасывала реплики — допрашивала его, подшучивала, ругала с той лёгкой строгостью, что всегда ей к лицу. Их разговор создавал вокруг нас уютную, немного театральную атмосферу.
— Айсун, почему ты Умуту не рассказала, что на самом деле произошло? — вдруг спросил Заир, и моё сердце подскочило. Мы уже приближались к конюшне; вокруг забора стояли фонари с тёплым светом, и весь двор казался знакомой сценой из фильмов: тёплый свет, тени конюшенных стен и запах соломы.
— Заир, — ответила я тихо, — он бы принял не те меры, и я не хочу, чтобы он вмешивался в мою перепалку. Кроме того, он у нас вспыльчивый.
Заир кивнул, но в его голосе чувствовалась забота:
— Ясно. Ты ведь всё удалила, да? Больше она не посмеет тебя тревожить?
Оттого, как он произнёс это, у меня что-то зашевелилось в груди — это было так мило и по-своему по-военному по-надёжному. Я улыбнулась.
— Да, всё в порядке, — сказала я.
В этот момент Марселина настолько увлеклась телефоном, что даже не замечала, что мы приближаемся; она с пугающей скоростью печатала что-то и время от времени отправляла крошечные пикантные смайлики. Я подумала: может, у неё новый роман с клавиатурой. Когда мы вошли во двор конюшни, Айсима бросилась к своей лошади Каре и обняла её так, будто боялась, что та убежит прямо сейчас в другой мир. Лошадь терпеливо стояла и слегка фыркала — по всей видимости, ей нравились такие обнимашки.
Потом её взгляд зацепился за другую лошадь, стоящую напротив. Она была чёрная, как ночной ворон, и в свете фонаря её грива блестела, как бархат.
— Ну давайте, любую можете выбрать, — улыбнулся Умут и добавил шутливо: — Сегодня конюшня в нашем распоряжении.
Я стояла, обводя взглядом конных красавиц: тёплые каштановые, мраморно-серые и одна, необычная — такая чёрная, что казалось, она впитывает свет. Мне хотелось попробовать себя в седле, но одновременно немного волновало — в отличие от Айсимы, я не так уверена с лошадьми. Всё же я шагнула и выбрала ярко‑коричневую лошадь с блестящей гривой — она напоминала свежую карамель. Марселина предпочла остаться наблюдателем: ей было куда уютнее в роли комментатора, нежели в роли наездницы. А Заир, не раздумывая, схватил ту самую чёрную «ворону».
— Заир, подожди, может, возьмёшь другую? Хозяин наверняка будет не в восторге, если его коня кто‑то другой оседлает, — вдруг встряла Айсима. Её тон заставил меня удивлённо приподнять бровь.
— Айсима, ты хозяина этой лошади знаешь? — попросил Умут.
— Да, помнишь Ноа? Это его лошадь, — спокойно ответила Айсима. Я невольно улыбнулась: вот как, значит. Валлахи, мне эта парочка — Ноа и «Ворона» — нравилась, хоть и было ясно, что между ними ничего не выйдет; всё же у неё было в этом что‑то трогательное.
— Помню, — кивнул Умут. — Ладно, пойдёмте быстрее.
Когда парни ушли друг к другу уступив пространство, мы с Айсимой и Марселиной остались в конюшне. Мы обе с Марселиной обменялись хитрыми улыбками; у неё было выражение: «Ага, теперь посмотрим». Марселина, как всегда, не упускала шанса подколоть:
— Ах вот как, Айсима… Ты его лошадь хорошо знаешь, да? — и рассмеялась, придавая голосу театральную интонацию.
— Девочки, отстаньте, — сказала Айсима, слегка покраснев. — Айсун, а ты почему так изменилась в лице, когда Заир пришёл? — Марселина и Айсима нещадно подшутили надо мной, но это только добавляло настроения.
Мы наконец собрались и вышли во двор с лошадьми. Сесть в седло было отдельным шоу: Айсима и Умут почти синхронно ускакали вперёд — с такой скоростью, что у меня мелькнула мысль: «Они, наверное, опаздывают на премьеру „Форсаж: конские гонки“». Я же, собрав волю в кулак, аккуратно залезла на свою карамельную лошадь — сделали это медленно и чинно, без акробатики. В отличие от Айсимы, я не люблю скорость; мне ближе спокойная прогулка, когда можно думать и не держать дыхание.
Заир и я поехали рядом, соблюдая приличия и религиозные убеждения: дистанция, уважение, спокойное общение. Мы ехали неспешно, и в этой тишине между шагами копыт было место для лёгких разговоров и внутреннего уюта. Марселина в стороне с телефона делала вид, что изучает «лошадиные сторис», периодически подбадривая нас подколками, а Айсима смеялась и гладила Кару, как будто та была её младшей сестрой.