Глава 36
От лица Айсимы
Я заметила, что прошло уже две недели с тех пор, как всё это началось: поездки, бессонные ночи, экзамены. Вся школа кипела разговорами о выпускном — украшениях, платьях, плейлисте (который, как выяснилось, одна половина класса хотела электронным, а другая — с живой гитарой). Последний экзамен был всего два дня назад, но в моей голове всё никак не выходила одна мысль: что с этим назойливым нарциссом по имени Ноа? Почему он такой отстранённый? В последнее время он был мрачнее обычного, проходил мимо меня и дарил какую‑то тусклую улыбку — совсем не ту, что я привыкла видеть. На него это было не похоже.
Почему я вообще о нём думаю? — укоряла я себя. — Айсима, приди в себя, не стоит тратить мысли на него.
Сегодня нам предстояло обменяться подарками. Да‑да, я купила подарок «своему врагу» — и теперь чуть не сошла с ума, выбирая, что подарить. В итоге в сумке лежали книга (я сама люблю читать и надеялась, что это сработает) и чёрная толстовка с красивой надписью (надеялась, что надпись покажется достаточно загадочной, чтобы не подумали, что я пытаюсь подружиться). Я, впрочем, довольно успешно забыла о том, что эта «вражда» началась вовсе не из‑за пустяков — но сейчас всё выглядело не таким уж важным.
Мы втроём вошли в класс. Солнце пробивалось сквозь жалюзи, создавая полосы света на старой доске; запах мелка и сладковатый аромат чая из термоса, который кто‑то принёс, смешивались в привычный школьный коктейль. Ребята оживлённо обсуждали, кто на выпускном будет ведущим, кто — певцом, а кто тайком репетирует танец (и, о боже, один из наших одноклассников однажды решил, что он — Майкл Джексон. Майкл, кстати, именно в этот момент вошёл в класс и, увидев Марселину, сделал театральный поклон, от чего у неё вспыхнули щеки).
— Айсима, пойдём садиться? — предложила Айсун, и мы втроём заняли свои места.
Я не переставала оглядываться: всякий раз, когда двери открывались, я машинально смотрела на проём — вдруг он войдёт. Но увы. Вместо него появился Майкл — приветливый, с улыбкой, и сразу направил свой обаяшный взор на Марселину. Она ответила тем же, и я невольно усмехнулась: разве это не идеальный момент для романтической комедии?
Внезапно дверь класса распахнулась, и на пороге появился учитель. В руках он держал увесистую стопку листов и выглядел так, будто дирижёр, готовый к важному выступлению.
— Здравствуйте, ребята! — бодро произнёс он, обводя класс взглядом. — Сегодня я объявлю ваши результаты экзаменов. А после этого мы перейдём к самой приятной части — обмену подарками!
По классу пронёсся взволнованный шёпот, перемешанный с лёгким хаосом: кто-то восклицал от предвкушения, кто-то нервно ёрзал на стуле, пытаясь унять биение сердца. Учитель начал озвучивать результаты, и, Алхьамдулилях, мы трое – я и мои ближайшие друзья – сдали! Конечно, Ноа и Майкл тоже успешно справились. Но Ноа всё ещё не было... Где же его носит? И почему я так сильно за него волнуюсь?
— Ну что ж, давайте обменяемся подарками! Кто первый начнёт? — с улыбкой спросил учитель.
В классе первой подняла руку Селия, её глаза светились нетерпением. За ней потянулись и другие, один за другим вручая друг другу тщательно упакованные сюрпризы. На лицах у всех сияла искренняя радость, ведь подарки, чувствовалось, были выбраны с душой. Шуршание обёрточной бумаги и приглушённые возгласы наполнили класс.
Вдруг очередь дошла до Марселины. Оказалось, ей досталась Айсун, а Айсун, к слову, — Селия. Вот же некоторым везёт! Они обе с улыбками обменялись подарками. Затем очередь перешла к Майклу. Он сидел слегка настороженно, но его лицо выдавало довольство. Поднявшись, Майкл уверенно направился к Марселине. Надо же, как символично... казалось, сама судьба решила связать этих "невинных голубков" вместе! Я, конечно, удивилась, когда узнала, что Майклу досталась именно моя подруга.
После Майкла настал черёд Оливии. На её губах заиграла хитрая, почти настораживающая улыбка. Она медленно оглядела класс, выискивая глазами своего адресата, но, кажется, не нашла его.
— Оливия, что-то не так? — спросил учитель, заметив её замешательство. — Кто тебе достался?
— Учитель, мне Ноа попался. Его что, нет сегодня в школе? — спросила Оливия, её голос звучал нарочито невинно.
От этих слов я буквально окаменела. Ничего себе, надо же, ей достался Ноа! Пфф... Внутри что-то болезненно сжалось. Я была зла, хотя и сама не понимала почему, но дальнейшие слова учителя повергли меня в абсолютный шок, выбив почву из-под ног.
— Нет, Оливия, я как раз хотел со всеми вами об этом поговорить. Ваш одноклассник Ноа уехал жить во Францию, то есть сегодня, как я знаю, у него самолёт. Так что, к сожалению, Ноа не будет присутствовать на выпускном, — с сожалением объявил учитель.
Класс, до этого гудевший от предвкушения, вмиг стих. Мир будто остановился, а слова учителя эхом отдавались в моей голове, оставляя за собой лишь пустоту и острую, жгучую боль.
Слова учителя прозвучали как приговор. В голове набатом стучало: «Франция... самолёт... его не будет». Внутри всё оборвалось, и образовавшаяся пустота мгновенно заполнилась холодом. Но церемония продолжалась, и мне нужно было играть свою роль.
— Айсима, твоя очередь, — тихо напомнил учитель.
Я заставила себя подняться. Ноги казались ватными. В моих руках был подарок, предназначенный Оливии — именно она досталась мне по жребию. Я подошла к её парте и протянула коробку. Оливия, всё ещё пребывающая в замешательстве от новости про Ноа, вскинула брови. В её глазах промелькнуло искреннее удивление, смешанное с привычной неприязнью.
— Ты? — выдохнула она, принимая подарок. — Не ожидала, что именно ты будешь моим «тайным сантой».
— Взаимно, Оливия, — ответила я короче, чем планировала.
Между нами буквально физически ощущалось напряжение. Мы никогда не ладили: её дерзость всегда сталкивалась с моим спокойствием, а моё мировоззрение было ей чуждо. Я видела, как она сжала подарок, и знала, что за этой натянутой вежливостью скрывается то же раздражение, что и у меня.
Мне было невыносимо горько. У Оливии в руках был подарок для Ноа. А у меня для него не было ничего, ведь жребий распорядился иначе. Я чувствовала себя абсолютно пустой.
Прозвенел звонок. Класс наполнился шумом, ребята начали расходиться, обсуждая планы на каникулы и отъезд Ноа. Я собирала вещи механически, мечтая только об одном: оказаться дома и дать волю слезам.
— Айсима, задержись на минуту, — негромко произнёс учитель, когда последний ученик вышел за дверь.
Я замерла у порога. Учитель подошёл ко мне, его взгляд стал мягким и немного сочувственным.
— Я знаю, что вы с Ноа... были в хороших отношениях, — начал он, подбирая слова. — Перед тем как уехать в аэропорт, он заходил в школу. Он очень просил передать тебе кое-что. Он оставил свой подарок для тебя в твоём шкафчике.
Сердце пропустило удар.
— В шкафчике? — переспросила я дрожащим голосом.
— Да. Иди, посмотри.
Я выбежала в пустой коридор. Мои шаги гулким эхом отдавались от стен. Вот он, мой шкафчик. На дне, за железной дверцей, лежал небольшой конверт и коробочка, перевязанная лентой.
Я прислонилась лбом к холодному металлу. Я не дала волю слезам, но мне не было невыносимо больно. Ноа ушёл, оставив после себя лишь этот прощальный жест. Это было так на него похоже — исчезнуть, оставив след в сердце, который невозможно стереть.
Я знала, что между нами изначально лежала пропасть. Алхьамдулилях, я верующая, моя вера — это мой хребет, моя жизнь. А он... он был атеистом, человеком, который верил только в то, что может потрогать руками. Мы были как две параллельные прямые, которые случайно пересеклись в этом классе, но никогда не смогли бы идти по одной дороге. Наша совместная жизнь была невозможна, наши миры отрицали друг друга.
Но почему тогда эта пропасть сейчас так болит? Почему, зная, что мы не можем быть вместе по законам моего сердца и моей религии, я чувствую себя так, будто от меня оторвали половину?
За окном послышался гул самолёта. Я подняла глаза к небу, глотая горькие слёзы. Где-то там, над облаками, он улетал в свою новую жизнь, оставляя меня здесь — с его подарком в руках и невыносимой тишиной в душе.
****
Два следующих урока пролетели для меня как в тумане. Слова учителей едва проникали в сознание, застрявшее где-то между гулом самолёта и содержимым маленького свёртка из шкафчика. Ноа. Его отсутствие было тяжелее присутствия. Я чувствовала его тень повсюду, и от этого было невыносимо тоскливо.
На большой перемене, сидя в столовой, я наконец решилась рассказать подругам. Мой голос дрожал, когда я передавала слова учителя об отъезде Ноа. Айсун, которая обычно была такой живой и эмоциональной, побледнела. Марселина сжала мою руку.
— Он уехал? Совсем? — тихо спросила Айсун, её глаза наполнились сочувствием.
— Да. Сегодня самолёт, — ответила я, комкая салфетку. — И… он оставил мне подарок в шкафчике. Учитель сказал.
Марселина покачала головой, её брови сошлись на переносице.
— Вот это да… А почему он тебе не сказал? Почему просто уехал?
Я лишь пожала плечами. Ответов у меня не было, только боль.
Пришло время обеденного перерыва, который для нас с Айсун означал время намаза. Марселина отправилась по своим делам, возможно, в библиотеку или просто прогуляться по школьному двору. Мы с Айсун направились к давно заброшенному кабинету на третьем этаже, который стал нашим уединённым уголком для молитвы. В этом пыльном, полутёмном помещении, где когда-то, вероятно, был кабинет химии или биологии, царила особая тишина. Выбитые стёкла окон были залатаны картоном, а воздух был пропитан запахом старой бумаги и забвения. Но для нас это было место покоя.
Мы расстелили наши молитвенные коврики на холодном полу. Намаз был как всегда, утешением для души, способом найти равновесие в хаосе чувств. Я старалась сосредоточиться, отгоняя мысли о Ноа, о его подарке, о далёкой Франции. Когда мы завершили последний ракаат, на душе стало чуть легче, словно часть бремени отвалилась.
— Ну, я пойду, — сказала Айсун, сворачивая свой коврик. — Марселина сказала, что ей срочно нужно со мной поговорить.
— Иди, — ответила я, чувствуя, что мне нужно ещё немного побыть одной. — Я ещё посижу.
Айсун кивнула, быстро собрала свои вещи и вышла из кабинета, оставив меня наедине с тишиной. Я ещё несколько минут сидела на молитвенном коврике, погружённая в свои мысли, пытаясь собрать разбитые осколки своего сердца. За окном уже смеркалось, бросая длинные тени по классу.
Я сделала глубокий вдох, собираясь встать. Но в тот же миг, как я начала подниматься, из-за спины раздался резкий свист, и тяжёлый удар обрушился на затылок. Мир вокруг меня закружился, превращаясь в размытое пятно. Голова раскололась от боли, я почувствовала, как подкашиваются ноги. Ещё один толчок, и я рухнула на пол, ударившись виском о твёрдый кафель.
Перед глазами всё плыло, звуки растворялись в гуле. Но сквозь мутную пелену, что накрывала моё зрение, я с ужасом увидела два склонившихся надо мной лица. Злорадная ухмылка Оливии и безразличное, отчуждённое лицо Тома. Их фигуры застыли в неясном свете, а затем темнота окончательно поглотила меня.
От лица Ноа
Гул аэропорта Шарль-де-Голль... нет, пока еще только на табло. Я сидел в пластиковом кресле зала ожидания, сжимая в кулаке не пригодившийся билет. Опоздал. Какая ирония судьбы: я так отчаянно пытался сбежать, что в итоге застрял в этом «междумирье» еще на несколько часов. Следующий рейс только вечером.
Я закрыл глаза, прислонившись затылком к холодной металлической стойке. Перед глазами тут же всплыл её образ. Моя Луноликая.
Я всегда называл её так про себя. В её лице было что-то неземное, безмятежное и чистое, как свет полной луны в ясную ночь. Айсима. Даже её имя звучало для меня как тихая мелодия, которую я не имел права напевать.
Я знал, что мой отъезд — это трусость, замаскированная под благородство. Я убегал. Убегал от этих глаз, от её тихой мудрости, от того непреодолимого притяжения, которое с каждым днём становилось всё мучительнее. Мы были как два берега одной реки: видели друг друга, слышали, но соприкоснуться не могли.
Она — вся соткана из веры, из молитв, из преданности Аллаху. Её мир был наполнен смыслом, строгими правилами и светом, который я, атеист до мозга костей, не мог ни понять, ни разделить. Для неё я был человеком, живущим в пустоте, а для меня её религия была стеной, которую не пробить никакими чувствами. Я понимал: если я останусь, я либо разрушу её мир, либо разобью своё сердце о её принципы. Ни один из этих исходов не сулил нам счастья.
«Нам нечего ловить в этом будущем, Луноликая», — горько подумал я, наблюдая, как за панорамным окном взлетает чей-то чужой самолет. — «Твой Бог никогда не впустил бы меня в твою жизнь, а я слишком уважаю тебя, чтобы просить тебя предать Его».
Интересно, нашла ли она мой подарок? Я специально пришёл в школу пораньше, пока коридоры были пусты, чтобы оставить ту небольшую коробочку в её шкафчике. В ней не было ничего дорогого — лишь мои невысказанные слова и память о том, как я смотрел на неё издалека. Я хотел, чтобы у неё осталось хоть что-то, когда я стану всего лишь строчкой в её школьном альбоме.
Внезапно по спине пробежал странный холодок. Тревога, резкая и беспричинная, сдавила грудь. Я взглянул на часы. Сейчас в школе должны закончиться уроки. Наверное, она уже нашла подарок. Или, может быть, она сейчас стоит на молитвенном коврике, склонив голову в своём вечном поиске мира?
Я потянулся к телефону, пальцы сами замерли над её контактом. Стереть. Нужно всё стереть. Франция станет моим спасением, моей новой главой, где не будет этого невозможного света её лица.
Но почему тогда сердце так бешено стучит, будто пытается предупредить о чём-то? Почему мне кажется, что моя Луноликая сейчас в беде, а я — единственный, кто мог бы её защитить — сижу в сотнях километров от неё, трусливо дожидаясь своего рейса в забвение?
Вскочив с места, я почувствовал, как адреналин хлестнул по венам. Разум отчаянно цеплялся за логику, но инстинкт кричал: «Беда!» Я уже направлялся к выходу, готовый ловить первое такси, когда мой телефон завибрировал в руке.
Незнакомый номер.
Я открыл сообщение, и мир замер. Это было видео. Короткое, снятое, кажется, на дешёвый телефон. Качество было ужасным, но изображение было до боли чётким.
Айсима. Моя Луноликая. Она сидела на стуле, её руки были крепко связаны за спиной, а рот заклеен широкой лентой. Голубые глаза, обычно сияющие, были полны ужаса и отчаяния. Она слабо дёрнулась, но стул был прикручен к полу или слишком тяжёл. За кадром слышался чей-то мерзкий смешок.
Сердце провалилось куда-то в бездну. Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица, оставляя за собой ледяную пустоту. Сразу за видео пришло текстовое сообщение, от того же номера.
Том: Твоя подружка у нас. Кажется, она на кого-то плохо посмотрела. Если хочешь её увидеть целой, возвращайся. Мы её ждём в старом кабинете химии.
Старый кабинет химии. Заброшенный. Там, где они с Айсун делали намаз. Мозг лихорадочно заработал, соединяя точки. Оливия, её ненависть, Том, который всегда был её шестёркой. Этот удар, который почувствовала Айсима, прежде чем потерять сознание.
Это выглядело как сцена из какого-то низкопробного, тошнотворного триллера. Знаете, из тех фильмов, где режиссер намеренно сгущает краски, чтобы вызвать у зрителя дрожь, но здесь всё было по-настоящему. Камера подрагивала — Том явно наслаждался процессом. Грязные стены заброшенного кабинета химии, слой пыли на старых столах и разбитые колбы на полу служили декорациями для этого кошмара.
Я почувствовал, как внутри меня что-то разорвалось. Струсил? Сбежал? Вот к чему это привело! Моя Луноликая сейчас в руках этих ублюдков, а я сижу в аэропорту, в сотнях километров, как последний трус.
Нет. Не бывать этому.
Пальцы заплясали по экрану, открывая чат с Айсун.
Ноа: Айсун! Срочно! Где Марселина? Это очень важно!
Айсун: Что случилось, Ноа? Я тут… что-то произошло?
Ноа: Некогда объяснять! Айсима в беде! Её держат в старом кабинете химии! Оливия и Том! Живо бегите туда! И Марселину с собой! Звоните в полицию, как только будете там! Я мчусь, но вы ближе!
Я отправил сообщение, не дожидаясь ответа. Время на исходе. Каждая секунда дорога. Я рванул к выходу из аэропорта, буквально толкая людей. Плевать на опоздания, плевать на рейсы, плевать на штрафы. В голове стучало только одно: Айсима. Луноликая. Я иду.
Я поймал первое попавшееся такси.
— Школа "Smart Academy", как можно быстрее! — прокричал я водителю, захлопнув дверь.
— Будет сделано, — отозвался водитель, и машина рванула с места, растворяясь в вечерних огнях Парижа. Или, скорее, в моих последних воспоминаниях о нём. Я не мог позволить, чтобы моё бегство стоило ей жизни.
От лица Айсимы
Тьма отступала медленно, неохотно, оставляя после себя пульсирующую боль в затылке. Когда я наконец смогла открыть глаза, мир вокруг закачался. Я попыталась пошевелить руками, но грубая верёвка и клейкая лента впились в кожу, намертво привязав меня к старому деревянному стулу.
Холодный воздух заброшенного кабинета химии пробирал до костей. Я почувствовала на губах липкую ленту и попыталась издать хоть какой-то звук, но из горла вырвалось лишь глухое мычание.
— О, гляди-ка, наша святоша очнулась, — раздался резкий, пропитанный ядом голос Оливии.
Она стояла прямо передо мной, скрестив руки на груди. Рядом, прислонившись к запыленному столу, стоял Том. Он вертел в руках мой телефон, подбрасывая его, как безделушку.
— Знаешь, Айсима, ты с самого первого дня вела себя так, будто ты выше нас, — Оливия подошла ближе, её лицо исказилось в усмешке. — Пришла в наш класс со своим уставом, вечно такая правильная, тихая... хамила нам, с этим высокомерным взглядом своих голубых глазок. Ты думала, тебе всё сойдёт с рук? Теперь мы тебя проучим. Накажем за всё твоё «ханжество».
Я смотрела на неё, и страх ледяной волной захлестывал сердце. Но самым страшным было не то, что я связана. Я увидела, как рука Оливии потянулась к моему платку.
«Пожалуйста, только не это... Господи, только не мой хиджаб», — кричало всё внутри меня. Это была моя честь, моя защита, моя связь с Всевышним. Видеть их грязные руки так близко к моему платку было невыносимо. Я отчаянно замотала головой, и Оливия, резко сорвав ленту с моего рта, рассмеялась.
— Вы... вы просто ужасные люди, — прохрипела я, глотая воздух. — Зачем вы это делаете? В вас нет ничего человеческого!
— О, заговорила! — Том отошел от стола и подошел ко мне вплотную. — Человеческого, говоришь? А в тебе много человеческого осталось после того, как ты угробила своих родителей?
Мир вокруг меня внезапно замер. Звуки исчезли, остался только бешеный стук сердца в ушах. Мои родители...
— Что, больно слышать? — Оливия наклонилась к самому моему уху, её шепот был подобен шипению змеи. — Маленькая несчастная сиротка. Мы всё знаем, Айсима. Они ведь умерли из-за тебя, верно? Если бы не ты, если бы не твои капризы в тот день. Ты — причина, по которой их больше нет. Ты убила их своей святостью.
Слова ударили по мне сильнее, чем любой физический удар. В голове вспыхнули картины из прошлого: визг тормозов, битое стекло и холод, который я чувствовала тогда, будучи маленьким ребенком на заднем сиденье.
Этот триггер сработал мгновенно. Это была моя самая глубокая, самая страшная рана, которую я годами пыталась залечить молитвами.
— Нет... — выдохнула я, чувствуя, как дыхание перехватывает. — Нет, это неправда...
— Правда, Айсима, — продолжал Том, наслаждаясь моей реакцией. — Ты виновата в их смерти. Ты — проклятие своей семьи. Посмотри на себя: даже твой Бог не помог им, потому что ты этого не заслужила.
Воздух в комнате внезапно закончился. Перед глазами поплыли черные пятна, а мои голубые глаза, полные слез, перестали видеть лица моих мучителей. Стены кабинета начали сжиматься, я начала задыхаться. Паническая атака накрыла меня с головой, выбивая остатки сознания. Я чувствовала, как проваливаюсь в ту самую бездну, из которой пыталась выбраться всю жизнь. Я была одна. Совсем одна в этой тьме, под их издевательский смех.
От лица автора
В заброшенном кабинете химии время словно остановилось, превратившись в вязкий кошмар. Оливия и Том стояли над связанной девушкой, и их издевательский хохот гулким эхом отражался от кафельных стен. Для них это было лишь игрой, способом самоутвердиться, но для Айсимы мир в этот момент рушился окончательно.
Слова о родителях, брошенные с такой легкостью и злобой, пробили её последнюю защиту. Триггер, который она так долго прятала в глубине души, сработал с разрушительной силой. Айсима больше не видела ни пыльного класса, ни своих мучителей. Перед её голубыми глазами, широко распахнутыми и полными невыносимой муки, снова и снова прокручивались кадры той роковой аварии.
— Я виновата!.. Это я... это из-за меня! — её крик, надрывный и полный отчаяния, разрезал тишину коридора.
Она билась в путах, не замечая боли от веревок. Её хиджаб слегка сбился, а лицо, которое Ноа называл луноликим, теперь было искажено маской первобытного горя. Она кричала так, будто пыталась докричаться до самих небес, выплескивая всю ту вину, которую копила в себе годами.
Оливия продолжала смеяться, подстрекая Тома, как вдруг в тишине школьного крыла раздался топот бегущих ног. В следующую секунду ручку двери кабинета яростно дернули.
— Айсима! Ты здесь?! Открой! — голос Айсун дрожал от ужаса.
— Учитель! Сюда! — закричала Марселина, пытаясь плечом выбить тяжелую дубовую дверь. — Она там, я слышу её крики!
Смех Оливии мгновенно оборвался. Она побледнела, испуганно взглянув на Тома. Тот замер, его самоуверенность испарилась, сменившись животным страхом перед неминуемым наказанием.
— Черт, они привели учителей! — прошипел Том, пятясь к окну. — Нас же исключат! Нас посадят!
Снаружи послышались тяжелые шаги взрослых и приглушенные команды охранника. Дверь была заперта на ключ, но было ясно, что через минуту её взломают.
Айсима продолжала кричать, не осознавая, что помощь уже близко. Её «Я виновата!» раздавалось всё громче, превращаясь в истерику, которая могла привлечь внимание всей школы.
— Заткни её! — взвизгнула Оливия, теряя контроль. — Сделай что-нибудь, она нас выдает!
Том, ослепленный паникой и желанием заставить девушку замолчать, шагнул к Айсиме. Он наотмашь ударил её, вложив в этот удар весь свой страх. Голова девушки резко откинулась назад, крик оборвался на полуслове, и она обмякла на стуле, погружаясь в спасительную темноту.
— Бежим! Через черный ход в лаборантской! — скомандовала Оливия.
Они бросились вон из комнаты, оставив безчувственную Айсиму одну в пустом классе, как раз в тот момент, когда дверь с грохотом поддалась под напором охранника и подоспевших подруг. На полу остался лишь её молитвенный коврик, смятый и затоптанный подошвами тех, кто не знал ни жалости, ни чести.