Глава 37
От лица автора
Дверь сорвалась с петель с оглушительным треском. В кабинет первыми ворвались Айсун и Марселина, а за ними - запыхавшийся охранник и дежурный учитель.
- Айсима! - вскрикнула Айсун, бросаясь к стулу.
Зрелище было душераздирающим. Девушка висела на верёвках, её голова безжизненно опустилась на грудь. Голубой хиджаб был испачкан побелкой и кровью из разбитой губы. Она была в глубоком обмороке. Марселина лихорадочно начала развязывать узлы, а Айсун, дрожащими руками, поправляла её платок, стараясь скрыть выбившиеся пряди волос - она знала, как это важно для подруги даже в такой момент.
Спустя несколько минут в коридоре послышались тяжёлые, быстрые шаги. Кто-то бежал так, будто от этого зависела его жизнь. В дверях появился Ноа.
Он замер, хватая ртом воздух. Его взгляд метался по комнате, пока не остановился на Айсиме. Увидев её - связанную, бледную, со следами удара на лице - он издал звук, похожий на стон раненого зверя. Весь его мир, который он так старательно выстраивал на логике и неверии, окончательно рухнул.
- Уйдите... дайте пройти! - прохрипел он, отталкивая столпившихся.
Он упал на колени перед ней. Его руки дрожали, он боялся даже прикоснуться к ней, словно она была сделана из тончайшего хрусталя.
- Луноликая... - прошептал он, и в этом слове было столько боли, сколько не вместил бы ни один океан.
Коридоры школы, еще утром наполненные предвкушением праздника и шуршанием подарочной бумаги, теперь замерли в тяжелом, звенящем ожидании.
Он видел смятый молитвенный коврик под её ногами. Видел её сбившийся хиджаб. В этот миг всё, во что он верил или не верил, перестало иметь значение. Его рационализм, его атеизм, его попытка сбежать во Францию - всё это превратилось в прах.
Ноа знал правила. Он знал, что в её мире, в её строгой и чистой вере, прикосновение постороннего мужчины - это черта, которую нельзя переступать. Это было табу, священная граница. Но, глядя на её безжизненное тело, он понял: сейчас он не просто нарушает правило, он борется за её жизнь.
- Отойдите! - его голос, хриплый и надтреснутый, не терпел возражений.
Он встал. Затем, бережно подхватив её под спину и колени, он поднял её на руки. Она была пугающе легкой, словно из неё вытянули всю волю к жизни. Её голова упала ему на плечо, и край хиджаба коснулся его щеки.
Ноа пошел к выходу. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, который стремительно заполнялся людьми.
Ученики, услышавшие шум, высыпали из классов. Десятки глаз провожали эту странную, невозможную пару. По рядам пронесся вздох удивления, смешанный с шоком. Всем было известно: Ноа - убежденный атеист, отрицающий любые догмы, и Айсима - скромная, закрытая девушка, для которой вера была превыше всего. Видеть, как он несет её, прижимая к себе, было подобно крушению привычного мира.
- Это же Ноа? Он не улетел? - шептались в толпе.
- Посмотрите на Айсиму... что с ней случилось?
- Он несет её на руках... Ей же нельзя... Но посмотрите на его лицо.
Ноа не видел их. Он не видел их осуждающих или удивленных взглядов. Он шел сквозь живой коридор из школьников, глядя только вперед. Его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах играли желваки. Каждое его движение было пропитано яростью на тех, кто это сделал, и нежностью к той, которую он держал.
Айсун и Марселина бежали следом, расчищая путь. Айсун плакала, на ходу пытаясь поправить край платка подруги, чтобы сохранить её достоинство даже в беспамятстве.
Они вышли на школьный двор. Вечерний воздух обдал их прохладой, но Ноа даже не вздрогнул. Он донес её до самой машины скорой помощи, которую вызвал учитель. Только когда врачи начали забирать её, его руки на мгновение дрогнули. Он словно отдавал частицу своей души.
Вся школа стояла у окон и на крыльце, наблюдая, как машина с сиреной скрывается за воротами. В этот вечер никто не говорил о результатах экзаменов. Все обсуждали только одно: как человек, который не верил ни в бога, ни в судьбу, бросил всё и вернулся, чтобы вынести на руках ту, чьи сердца никогда не должны были соприкоснуться.
А в машине скорой помощи, в полумраке, Айсима всё еще была во власти кошмара. В её сознании всё еще звучали голоса Оливии и Тома, обвиняющие её в смерти родителей.
От лица Марселины
Внутри машины скорой помощи всё казалось нереальным. Синий свет маячков ритмично вспыхивал, заливая тесное пространство холодным электрическим сиянием. Я сидела на узкой скамье, вцепившись пальцами в край сиденья, и не могла оторвать взгляда от Айсимы.
Она лежала на кушетке такая бледная, что её кожа казалась почти прозрачной, а закрытые веки, за которыми прятались её удивительные голубые глаза, мелко дрожали. Фельдшер что-то проверял, закреплял датчики, а я всё не могла забыть то, как Ноа нёс её на руках. Он нарушил все неписаные правила нашего круга, наплевал на приличия и косые взгляды, просто потому что не мог поступить иначе. Сейчас он ехал следом за нами на такси - я видела фары машины в заднем стекле.
Рядом со мной буквально задыхалась от плача Айсун. Её руки дрожали так сильно, что она дважды роняла телефон, прежде чем смогла разблокировать экран.
- Я должна... я должна позвонить, - всхлипывала она, размазывая слёзы по щекам.
Сначала она набрала своих родителей. Голос её срывался на крик, она пыталась объяснить, что произошло в заброшенном кабинете, про Оливию, про удар, про то, что мы едем в городскую больницу. Её мама что-то кричала в трубку, и я видела, как Айсун зажмурилась, пытаясь собраться с силами.
Но самый важный звонок был впереди.
- Умут... - прошептала Айсун, едва набрав номер. - Умут, это я.
Я похолодела. Умут. Брат Айсимы. Я знала, как сильно он её опекает, особенно после того, как они остались одни. Для него Айсима была центром вселенной, его единственной ответственностью перед памятью родителей. Если он узнает, что кто-то посмел поднять на неё руку... я даже боялась представить его ярость.
- Умут, послушай меня внимательно, - голос Айсун дрожал, но она старалась говорить чётко. - Айсима в беде. Мы в скорой. На неё напали... Оливия и Том. Её ударили по голове, она без сознания. Мы едем в центральную больницу. Пожалуйста, скорее!
На том конце провода воцарилась секундная тишина, от которой у меня пошли мурашки по коже, а затем я услышала какой-то грохот и глухой, страшный голос Умута. Он не переспрашивал. Он просто спросил название отделения.
Айсун отключила телефон и закрыла лицо руками.
- Он убьёт их, Марселина... Он их просто уничтожит, - прошептала она.
Я обняла её за плечи, стараясь сохранять хоть какое-то подобие спокойствия. Я смотрела на Айсиму и молилась по-своему, по-христиански, прося Бога вернуть её нам. Моя подруга, такая хрупкая в своём голубом платке, сейчас казалась мне маленьким раненым ангелом.
В голове крутилась только одна мысль: Оливия и Том даже не представляют, какую бурю они вызвали. Они затронули то, что трогать нельзя. Они ударили по самому больному - по памяти о родителях и по чести девушки, которую защищают двое самых отчаянных парней: её брат Умут и Ноа, который ради неё отказался от своего билета в новую жизнь.
Машина скорой резко повернула, сирена взвыла ещё громче, и я увидела в окне, как такси с Ноа не отстаёт ни на метр, летя сквозь вечерний город вслед за нами. Вечер только начинался, но я уже знала: после этой ночи наша жизнь никогда не будет прежней.
Больничные двери распахнулись с грохотом, который, казалось, отозвался эхом в самой моей душе. Белые халаты, лязг каталок, резкий запах антисептика - всё смешалось в один пугающий вихрь. Мы с Айсун выскочили из машины следом за врачами.
- Девушка, вам туда нельзя! Ждите здесь! - отрезал санитар, когда каталку с Айсимой вкатили в реанимационный блок.
Айсун вцепилась в мою руку так, что костяшки её пальцев побелели. Она всё ещё всхлипывала, её телефон застыл в руке, экран светился списком вызовов.
В этот момент в приёмный покой ворвался Ноа. Он выглядел ужасно: растрёпанный, без куртки (которую он оставил в кабинете или в такси), лицо серое, как асфальт. Он не бежал - он летел. Остановившись у стойки регистрации, он тяжело дышал, пытаясь выдавить из себя хоть слово. Его взгляд метался по коридору, пока не наткнулся на нас.
- Где она? - хрипло выдавил он.
- Внутри, - я указала на закрытые двери. - Нас не пустили.
Ноа опустился на металлический стул, закрыв лицо руками. Он весь дрожал. Я видела, как он борется с собой: его так и подрывало ворваться туда, нарушить ещё десяток правил, лишь бы увидеть её голубые глаза открытыми. Но здесь, в стерильном коридоре больницы, его решимость столкнулась с холодной стеной реальности.
Не прошло и десяти минут, как здание больницы содрогнулось от визга тормозов на улице. Тяжёлые входные двери буквально отлетели в стороны, и в холл влетел Умут.
Боже, я никогда не видела его таким. Умут всегда был для нас олицетворением спокойствия и надёжности, настоящим старшим братом, опорой. Но сейчас... сейчас он напоминал разбуженного льва, у которого забрали самое дорогое. Его глаза налились кровью, челюсти были сжаты так, что, казалось, зубы вот-вот раскрошатся.
- Где Айсима?! - его голос громом раскатился по приёмному покою.
Айсун бросилась к нему:
- Умут! Она там... врачи с ней...
Умут схватил Айсун за плечи, вглядываясь в её лицо, будто пытаясь найти там ответы.
- Кто это сделал? Ты сказала - Оливия и Том? - его голос вибрировал от сдерживаемой ярости.
- Да... они заперли её... они говорили ужасные вещи про родителей... - захлёбываясь, лепетала Айсун.
В этот момент Умут заметил Ноа.
Ноа медленно поднялся со стула. Два мира снова столкнулись в этом узком коридоре. Умут знал Ноа, знал, что тот - атеист, знал, что он «чужой». И он видел, что Ноа здесь, в больнице, в такой час, когда он уже должен был быть на пути в другую страну.
Умут сделал шаг к нему, сокращая дистанцию до опасного предела.
- Что ты здесь делаешь? - тихо, но угрожающе спросил он. - Почему ты не в аэропорту?
Ноа не отвел взгляда. В его глазах не было страха перед Умутом - там была только та же самая боль.
- Я не смог уехать. Я нашёл её. Я вынес её из того кабинета, Умут.
Я видела, как по лицу Умута прошла судорога. Он понимал, что этот парень, которого он никогда не одобрял, стал тем, кто спас его сестру. Но в то же время его мусульманское сердце разрывалось от осознания того, что чужой мужчина касался его сестры, нёс её на руках, видел её в минуты слабости.
- Ты... - Умут замахнулся, его кулак дрожал, но он остановился в паре сантиметров от лица Ноа.
Ноа даже не моргнул.
- Бей, если станет легче, - глухо сказал он. - Но я никуда не уйду, пока врач не выйдет и не скажет, что Луноликая в порядке.
Умут медленно опустил руку. Слово «Луноликая» заставило его вздрогнуть. Он понял, что чувства этого парня глубже и сложнее, чем просто школьная симпатия.
Мы замерли в тягостном ожидании. Умут мерил коридор шагами, Айсун тихо молилась, шепча слова на арабском, а Ноа стоял у окна, глядя в темноту, где за облаками скрывалась та самая луна, в честь которой он назвал Айсиму.
Наконец, дверь реанимации открылась, и вышел врач в синей маске. Мы все, как один, бросились к нему.
- Семья Айсимы? - спросил он, оглядывая нашу странную компанию.
- Я её брат, - Умут шагнул вперед, оттесняя всех нас. - Что с ней? Говорите правду.
Врач вздохнул и снял маску.
- У неё сильное сотрясение мозга и глубокий шоковый упадок. Физически она восстановится, но... - он замялся. - Она в сознании, но не разговаривает. Постоянно повторяет одну и ту же фразу в бреду. Что-то о вине. Нам пришлось ввести успокоительное.
Я почувствовала, как сердце Ноа, стоявшего за моей спиной, буквально разбилось на куски. Мы знали, что она повторяет. Мы знали, что Оливия и Том вскрыли рану, которая не заживала годами.
- К ней можно? - спросил Умут, его голос сорвался.
- Только на минуту. И только одному человеку. Ей нужен абсолютный покой.
Умут обернулся. Он посмотрел на Айсун, на меня и, наконец, на Ноа. В этом взгляде была борьба целой жизни.
- Я пойду первым, - твердо сказал Умут. - Я её кровь.
Он скрылся за дверью, а мы остались в коридоре, где тишина стала ещё более невыносимой. Ноа снова сел на стул и закрыл глаза. Я видела, как по его щеке скатилась одинокая слеза. Атеист, который не верил в чудеса, сейчас, кажется, совершал свою первую в жизни безмолвную молитву.
От лица автора
В коридоре послышались быстрые шаги нескольких человек. Семья Айсун - дядя Умута и Айсимы, его жена и их двенадцатилетний сын Альп - вошли в приёмный покой. Лицо Исмаила было суровым, Айгуль плакала, а маленький Альп растерянно озирался по сторонам, не понимая, почему его всегда весёлая сестра Айсун сидит здесь с размазанной тушью, а рядом с ней - незнакомый бледный парень и Марселина.
Умут в это время был в палате. Он сидел у постели сестры, сжимая её холодную ладонь. Он знал, что этот момент рано или поздно наступит. Он ухаживал за ней, оберегая от расспросов родственников, от жалостливых взглядов дяди, от бесконечных советов. Он понимал её триггер: глубоко внутри маленькая девочка с голубыми глазами всё ещё винит себя за ту автокатастрофу.
Исмаил вошёл в палату тихо, но решительно. Он кивнул племяннику, но взгляд его был прикован к медицинскому листу, который он, пользуясь авторитетом главы семьи, уже успел перехватить у медсестры.
- Умут, выйди на минуту, - приказал он, но, увидев, что парень не двигается, закрыл дверь плотнее и подошёл к кровати. - Что это значит? Врач говорит о «психологической травме», о «подавленных воспоминаниях». Что они ей наговорили в школе?
- Это просто шок, дядя, - глухо ответил Умут, не поднимая глаз.
- Не лги мне! - голос Исмаила сорвался на свистящий шёпот. - Я слышал, что она кричала, когда её привезли. Она кричала, что виновата в смерти родителей! Почему ты молчал об этом все эти годы? Ты скрывал, что она... что она больна!
- Она не больна! - Умут резко вскочил, его стул с грохотом отлетел к стене. - Ей просто больно, дядя! Это не болезнь, это горе, которое она не может пережить!
- Это психическое расстройство, Умут! - он наступал, его лицо покраснело от гнева. - Она всё это время жила с этой ложью в голове. Ей нужно лечение, специальная клиника, а не просто покой. Ты подвергал её опасности, оставляя её в таком состоянии без врачей! Она не в себе, раз верит в эту ерунду!
Они так увлеклись спором, что не заметили, как веки Айсимы затрепетали. Успокоительное подействовало не полностью - ужас, вызванный словами Оливии, был сильнее любого лекарства. Она слышала каждое слово. Слово «больна» ударило её сильнее, чем кулак Тома.
- Я... я не больна... - раздался слабый, надтреснутый голос.
Умут и Исмаил замерли. Айсима приподнялась на подушках, её голубые глаза, обычно ясные, сейчас горели лихорадочным, почти безумным огнем. Она смотрела на дядю с такой болью, что тот невольно отступил на шаг.
- Я не больна! - внезапно закричала она, и этот крик, полный отчаяния, пронзил стены палаты, долетая до тех, кто ждал в коридоре. - Перестаньте это говорить!
Она начала задыхаться, слёзы градом покатились по щекам, пачкая белоснежную наволочку.
- Я не больна, дядя! Я просто виновата! Это правда! Если бы я не попросила тогда остановиться за той игрушкой... если бы я не капризничала... папа бы не повернул руль! Это я! Это я убила их!
- Айсима, замолчи, закрой глаза, ради Аллаха! - Умут бросился к ней, пытаясь обнять, удержать её, но она оттолкнула его руки.
- Не защищай меня, Умут! - она сорвалась на нечеловеческий ор, её тело сотрясала крупная дрожь. - Ты не виноват! Ты всегда был лучшим братом! Ты врал им всем, чтобы спасти меня, но я не стою этого! Оливия права... я - проклятие! Я виновата, виновата, виновата!
В палату ворвались врачи и медсестры. Исмаила грубо оттеснили к выходу. Умут стоял посреди комнаты, закрыв лицо руками, а Айсима продолжала кричать, пока новая доза успокоительного не заставила её тело обмякнуть.
В коридоре Ноа прислонился лбом к холодной стене. Он слышал её крики. Он слышал, как она ломается под тяжестью вины, которую не должна была нести. И в этот момент он понял, что ради спокойствия своей Луноликой он должен уйти во Францию, так как они являются разными вероисповедания. Он не мог оставаться рядом, не желая осложнять её переживания, и считал, что её счастье сейчас важнее, чем его чувства.
От лица Ноа
Её крики всё ещё звенели в моих ушах, хотя дверь палаты уже закрылась. «Я виновата! Я не больна!» - каждое слово Айсимы было как удар хлыстом по открытой ране. Я стоял в коридоре, прижавшись затылком к ледяной стене, и чувствовал, как внутри меня что-то окончательно рассыпается.
Я, атеист, всегда веривший, что любую проблему можно решить логикой и действием, сейчас столкнулся с тем, против чего я был бессилен. Её боль была не от мира сего. Это был груз прошлого, замешанный на её глубокой вере, на её чувстве долга перед родителями, на её внутреннем свете, который сейчас превратился в выжигающий пожар.
Я посмотрел на её дядю, который вышел из палаты с красным лицом, на Умута, который остался там, пытаясь собрать осколки её души. Я понял одну страшную вещь: я здесь лишний. Моё присутствие только усложняет всё. Её дядя считает её сумасшедшей, её брат разрывается между любовью к ней и традициями, а я... я - тот самый «неверный», который нарушил правила, коснулся её, принёс её сюда. Моя любовь к ней не исцелит её травму, она только добавит ей проблем в её семье.
Я вытащил телефон. Руки дрожали, но решение пришло само собой - холодное и резкое, как скальпель хирурга. Несколько нажатий на экран. Выбор рейса. Оплата.
Завтра утром. 08:40. Один конец. Париж.
Я должен уйти. Не потому что не люблю, а потому что люблю слишком сильно, чтобы позволить ей разрушаться из-за меня. Ей нужно исцеление, которое может дать только её семья и её Бог. Мой мир для неё - это пропасть.
Мне стало душно. Запах хлорки и горя сдавливал горло. Я развернулся и быстрым шагом направился к выходу из больницы.
На улице была глубокая ночь. Холодный воздух немного протрезвил меня. Я стоял на крыльце, глядя на пустую парковку, когда из тени деревьев вышел человек.
- Ноа? - голос был знакомым.
Я поднял голову. Это был Майкл. Он выглядел встревоженным, его обычная довольная улыбка исчезла.
- Майкл? Что ты тут делаешь? - спросил я, пытаясь придать голосу твердости.
- Я всё узнал, - он подошел ближе, засунув руки в карманы куртки. - Марселина написала Айсун, та переслала мне... Оливия, Том, заброшенный кабинет... Боже, Ноа, это просто дикость какая-то. Как она? Как Айсима?
Я горько усмехнулся и посмотрел на небо. Луны не было видно за облаками.
- Она сломлена, Майкл. Не из-за удара Тома, а из-за того, что они вскрыли её прошлое. Она винит себя в смерти родителей. Её дядя хочет отправить её на лечение, а Умут... Умут просто пытается удержать небо, которое падает на них обоих.
Майкл вздохнул и положил руку мне на плечо.
- А ты? Ты же должен был быть в самолете.
- Я улетаю завтра, - я посмотрел ему прямо в глаза. - Билет уже куплен. Майкл, я не могу ей помочь. Я для неё - еще один повод для страданий. В её мире я - чужой. И чем больше я буду рядом, тем больнее ей будет перед семьей и перед собой.
- Ты серьезно? Ты просто бросишь её сейчас, когда она в таком состоянии? - Майкл нахмурился, его голос стал жестче.
- Я не бросаю её, - почти прокричал я. - Я спасаю её от себя! Посмотри на меня, Майкл! Кто я такой? Атеист, который даже не может войти в её палату, не вызвав скандала. Ей нужно спокойствие. Ей нужен Умут. А мне нужно исчезнуть, чтобы она могла дышать.
Майкл долго молчал, глядя на освещенные окна больницы.
- Знаешь, Ноа... - тихо сказал он. - Ты всегда был слишком логичным. Но любовь - это не математика. Ты думаешь, что твоё отсутствие облегчит её боль, но что если ты - единственный свет, который она видит в своей темноте?
Я ничего не ответил. В кармане завибрировал телефон - пришло подтверждение бронирования рейса. Завтра в это время я буду уже над облаками. Моя Луноликая останется здесь, со своими шрамами и своей верой. А я унесу с собой лишь память о её небесно-голубых глазах, которые я, возможно, больше никогда не увижу.
От лица Айсимы
Утро ворвалось в палату вместе с резким запахом антисептика и полоской холодного, безжизненного света, пробившейся сквозь неплотно задернутые жалюзи. Я открыла глаза, и мир не сразу обрел четкость. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом, а в затылке пульсировала тупая, ноющая боль. Но физическая боль была ничем по сравнению с той зияющей пустотой, что разверзлась в груди.
Первое, что я увидела - белое безмолвие потолка. А потом память, как безжалостный кинопроектор, начала крутить кадры вчерашнего дня. Заброшенный кабинет. Смех Оливии. Темнота. И тот страшный шепот в моей голове: «Ты виновата... ты виновата в их смерти...»
Я судорожно вздохнула, и это движение отозвалось судорогой во всем теле. Рядом кто-то зашевелился.
- Айсима? Хвала Аллаху, ты очнулась, - это была Айсун. Она сидела в кресле у кровати, её глаза были красными от бессонной ночи.
Я попыталась заговорить, но в горле пересохло. Айсун тут же поднесла стакан с водой, а Марселина, бледная и притихшая, подошла к другому краю кровати. В их взглядах была такая неприкрытая, давящая печаль, что у меня внутри всё похолодело.
- Где он? - прошептала я, и мой голос прозвучал как шелест сухой травы. - Где Ноа?
Подруги переглянулись. Марселина опустила голову, а Айсун, всхлипнув, едва слышно произнесла:
- Он уехал, Айсима. Сегодня утром. У него был рейс в восемь сорок... Он уже в Париже.
Мир вокруг меня окончательно рухнул. Я посмотрела на настенные часы - половина одиннадцатого. Значит, он уже там. Над облаками. В другой жизни.
Айсун дрожащими руками протянула мне небольшой бархатный футляр и конверт, оставленные на тумбочке. Я открыла коробочку. На белом атласе лежала тонкая серебряная цепочка с кулоном в виде изящного полумесяца. Он называл меня «Луноликой», и теперь он оставил мне эту холодную, застывшую луну вместо самого себя.
Я посмотрела на часы. Подруги молчали, давая мне время. Они видели, как мои голубые глаза, прежде наполненные отчаянием, теперь наполнились чем-то иным - холодной, бездонной печалью.
- Мне нужно побыть одной, - прошептала я. - Пожалуйста.
Айсун и Марселина кивнули, не задавая вопросов. Они знали, как сильно я нуждаюсь в этом. Они тихо встали, поправили мой хиджаб, и, оставив меня наедине с этой безмолвной комнатой, вышли, плотно закрыв за собой дверь.
Я осталась одна. Одна с цепочкой на руке, которая теперь казалась мне тяжёлым якорем, утяжелившим мою и без того бездонную печаль.
Я сжала цепочку в кулаке, чувствуя, как острые края металла впиваются в кожу, и провалилась в пучину собственных мыслей.
Он был единственным лучом света, что пронзил мою вечную тьму. Мой спаситель, мой якорь в штормовом океане, в котором я тонула с самого детства, задыхаясь от кошмаров, что преследовали меня изо дня в день. Рядом с ним я впервые узнала, что такое дышать полной грудью, что такое жить, а не просто существовать. Моё сердце билось в унисон с его, и каждое мгновение было бесценным, хрупким, словно лепесток, обреченный осыпаться.
И эта страшная, невыносимая правда жила во мне с самого начала, разрывая на части: мы были обречены. Нас разделяла пропасть - не просто разные миры, а целые вселенные. Его вера, его принципы, его взгляд на жизнь - всё было иным. А я... я - мусульманка. И наша любовь, какой бы чистой, какой бы глубокой она ни была, была запретна. Она противоречила всему, во что я верила, самой моей сути. Я знала это, знала с первого взгляда, и эта боль предвидения лишь усиливала сладость каждого украденного мгновения.
И всё же, мой единственный спаситель ушёл. Просто исчез. Оставив лишь письмо - несколько строк, холодные и безжизненные, словно надгробный камень. И теперь я стою посреди руин того мира, что он сумел для меня построить. Мой мир разрушен, разбит на тысячи осколков, а единственный, кто мог бы собрать их воедино, покинул меня.
Я устала. Устала от этой жизни, от этой нескончаемой агонии. Кажется, всё, к чему я прикасаюсь, рассыпается в прах, проваливается в бездну. Я словно проклята - несу разрушение, куда бы ни шла. Мои мысли - это запутавшийся клубок, лабиринт без выхода, и я потеряла в нем себя. Снова. Каждое утро теперь - это продолжение вчерашнего кошмара, и я не знаю, как найти силы встать.
Тот, кто был моей единственной нитью, связывающей меня с этой жизнью, кто был моим последним аргументом не сдаваться, - его больше нет. Он ушёл. И вместе с ним ушла и я. Я не знаю, как дышать. Не знаю, как мне жить дальше, когда моё сердце - это лишь зияющая рана, а душа - осиротевший, покинутый дом. Я заблудилась... и кажется, на этот раз окончательно. И никто не придет меня спасать.