Глава 2
Прогремел резкий звонок, словно спущенный с цепи хищник, и шумная, голодная лавина учеников хлынула в столовую, гонимая неутолимым, почти первобытным чувством голода. Мы с Айсун, чувствуя, как животы исполняют причудливые рулады в сладостном предвкушении, тоже поспешили вниз по лестнице.
Изучив сегодняшнее меню, мы лишь разочарованно переглянулись. Школьный повар, видимо, решил устроить «день свинины во всех видах», так что о халяльной еде здесь не стоило и мечтать. Сомнительного вида сосиски и подливка неизвестного происхождения выглядели так, будто могли ожить и потребовать паспорт.
— Похоже, сегодня наш удел — спартанская диета, — прошептала Айсун, с тоской глядя на поднос соседа, где возвышалась гора котлет.
— Салат — наш лучший друг, — вздохнула я. — Зато кожа будет сиять, а совесть останется чистой.
В итоге, выбрав максимально безопасный, хрустящий салат из свежих овощей — единственное, что не вызывало теологических и гастрономических вопросов — и чашечку насыщенного, обжигающе-ароматного кофе (который, слава богу, всегда был халяльным по определению), мы отыскали небольшой, уютный столик в дальнем углу. Мы погрузились в неспешное поглощение пищи, нарушаемое лишь приглушённым гулом сотен голосов и звоном посуды.
— Сейчас вернусь, мне бы ещё чашечку кофе, иначе усну прямо здесь, на этих двух уроках, превратившись в памятник недосыпу, — усмехнулась я, потирая глаза и поднимаясь с места.
Возвращаясь с кружкой, от которой поднимался густой пар, я заметила, что возле нашего столика уже назревала буря. Амелия и её подруга, с лицами, на которых читалось такое высокомерие, будто они только что унаследовали небольшое европейское государство, на повышенных тонах выясняли отношения с Айсун.
— Что здесь творится? — вырвалось у меня. Голос прозвучал резче, чем я ожидала.
— О, и вторая любительница травы явилась! — язвительно прошипела подружка Амелии, скользнув взглядом по моему скромному салату с откровенным презрением. — Что, на нормальное мясо денег не хватило или «вера не позволяет»?
— Она... она заставляет меня уйти с этого столика! — с вымученной улыбкой, сквозь нервный смех, пояснила Айсун, её пальцы дрожали, сжимая вилку.
— Захлопни рот! Нечего тут хихикать, когда с тобой говорят! — рявкнула Амелия, ударив ладонью по столу так, что мой салат испуганно подпрыгнул в тарелке.
— Прикрой-ка лучше свой, пока я его тебе не захлопнула навсегда, — с холодной усмешкой парировала я, чувствуя, как внутри закипает ярость. Но то, что последовало дальше, выбило почву у меня из-под ног.
— Твои родители не научили тебя элементарной вежливости? Хотя, что с них взять, наверное, им и так досталось с такой безголовой грубиянкой, как ты! Мне их искренне жаль! — Эти слова, словно заточенные кинжалы, вонзились в меня. Мгновенно ледяная волна тьмы накрыла меня. Реальность раскололась. Я провалилась в бездну, где не было ничего, кроме мертвенного холода.
От лица Айсун
— Айса, с тобой всё хорошо? — встревоженно спросила я, когда её лицо внезапно стало мертвенно-бледным. Она резко опустилась на корточки, обхватив голову руками. Из её горла вырывались надрывные хрипы.
— Это я виновата... всё из-за меня... — повторяла она.
Вдруг я заметила высокую фигуру, быстро сокращавшую расстояние. Это был Умут, старший брат Айсимы. Он шёл к нам с лёгкой, беззаботной улыбкой — видимо, заскочил в школу по какому-то делу и явно не ожидал увидеть сестру в таком состоянии. Но, увидев Айсиму на полу, он мгновенно изменился. Улыбка исчезла, лицо превратилось в маску тревоги. Он почти упал перед ней на колени, не заботясь о том, что пачкает свои явно дорогие брюки.
— Айсима, сестрёнка, успокойся, что с тобой? Посмотри, я приехал, ты же просила забрать тебя пораньше, да? Вот, я здесь, — шептал он, протягивая к ней руку.
— Я виновата, из-за меня... — продолжала она, находясь в глубоком трансе.
Вокруг нас всё замерло. Шум столовой утих. Даже те, кто секунду назад увлеченно обсуждал сплетни или жевал те самые нехаляльные сосиски, застыли. Умут поднял голову, и его взгляд встретился со взглядом Амелии.
— Кто. Это. Сделал? — Его голос был не просто тихим, он был могильным. В этом взгляде было столько обещания проблем, что Амелия, кажется, впервые в жизни пожалела, что вообще умеет разговаривать. Она попятилась, едва не споткнувшись о соседний стул, а её подруга и вовсе сделала вид, что изучает состав апельсинового сока на другом конце зала.
Умут не стал тратить на них время. Он осторожно, как величайшую ценность, поднял Айсиму за плечи. Она была такой хрупкой на фоне его широких плеч.
— Идём отсюда, Айсун, — бросил он мне, и мы двинулись к выходу под гробовое молчание сотен свидетелей.
Через несколько мучительных, тянувшихся бесконечно минут Умуту наконец удалось пробиться сквозь пелену её отчаяния. Глаза Айсимы медленно сфокусировались на брате, в них вспыхнуло узнавание. Она крепко обняла его, вцепившись в ткань его рубашки, словно пытаясь удержать реальность, и зарыдала, как будто выпускала всё, что накопилось внутри – всю боль, весь страх, всю горечь. Это были рыдания, полные облегчения и отчаяния одновременно, словно душа её пыталась очиститься от пережитого ужаса.
— Сестрёнка, всё в порядке? — нежно, почти благоговейно спросил Умут, гладя её по голове. В ответ она лишь коротко кивнула, уткнувшись ему в плечо, как в единственный островок безопасности в этом бурном море. Затем Умут попросил всех разойтись, даже меня. Он не был груб, но в его тоне звучала такая непреклонность, что спорить не было смысла. Я, обессиленная не только физически, но и эмоционально, поплелась на урок, оставив их наедине, но моё сердце всё ещё сжималось от тревоги за подругу.
От лица Айсимы
Лёгкая, успокаивающая прохлада вернулась в мои лёгкие, дыхание выровнялось, и мрак, окутывавший сознание, начал рассеиваться, как дым после грозы. Очнувшись от кошмарного приступа, я увидела перед собой самое родное и любимое лицо – лицо моего брата, Умута. Его внезапное появление здесь, в школьном дворе, было настолько неожиданным, что меня накрыло новой, ещё более сильной волной шока, смешанного с несказанным облегчением. Он предложил мне прогуляться во дворе школы, подальше от гнетущей атмосферы столовой, где только что произошёл этот кошмар, и я, чувствуя себя уязвимой и нуждающейся в его поддержке, без колебаний согласилась. Когда мы вышли под ясное, но ещё прохладное утреннее небо, я, всё ещё пытаясь собраться с мыслями, спросила:
— Умут, когда ты приехал? Разве ты не говорил, что не приедешь?
Его взгляд смягчился, а на губах появилась лёгкая, немного грустная улыбка, которая, однако, не достигла его глаз.
— Говорил, да. Но я не смог оставить тебя здесь одну, тем более что ты моя сестра. К тому же, – он обвёл взглядом школьный двор, его глаза на мгновение вспыхнули лёгким осуждением, — здесь слишком много... недоброжелателей, способных причинить тебе вред. И, судя по тому, что я видел, даже твоя еда здесь не всегда безобидна. Я не могу позволить, чтобы моей сестре причинили боль. Я должен тебя защищать, это моя обязанность.
— Не переживай, я не из робкого десятка, и я не забыла твои уроки по самообороне, — ответила я, и мы оба рассмеялись, вспомнив наши интенсивные, порой доводящие меня до слез, тренировки. Особенно я помнила, как однажды он так сильно скрутил мне руку, что я чуть не взвыла, а он, вместо извинений, сказал: «Вот так, чтобы всегда помнила, как защищать себя, а не только вкусно кушать».
Мой старший брат, Умут, был на четыре года старше меня. Высокий, с густыми, непослушными чёрными кудрями, обрамляющими лицо с пронзительными светло-карими глазами, чуть смуглой, здоровой кожей и статью, достойной турецкого киноактёра, он действительно мог бы затеряться среди звёзд экрана. Но для меня он был чем-то большим, чем просто привлекательный мужчина. Он был моим щитом, моей опорой, единственным человеком, которому я доверяла больше всего на свете. Он не всегда был многословен, но его забота проявлялась в тысяче незаметных, но таких важных мелочей. В чашке горячего, бодрящего чая, оставленной на моем столе, когда я засиживалась допоздна над учебниками. В том, как он всегда проверял, хорошо ли я закуталась перед выходом в промозглый осенний или зимний холод, его пальцы касались моего шарфа, будто пытаясь передать мне часть своего тепла. В его взгляде, который понимал всё без слов, когда мне было тяжело, и который одобряюще светился, когда я добивалась чего-то важного, будь то победа в конкурсе или просто хорошо написанный доклад. Это была не навязчивая опека, а скорее незримая, но ощутимая нить, прочно связывающая нас, дающая мне твёрдую уверенность, что я никогда не буду одна в этом огромном, порой
враждебном мире.
— Умут, как там Кара? — спросила я, и сердце моё слегка сжалось от тоски. Кара – это моя лошадь, моё личное убежище, мой молчаливый, но такой верный друг. Я очень сильно люблю верховую езду, и этот подарок, полученный в четырнадцать лет, стал для меня не просто хобби, а целым миром, полным свободы и безмятежности. Без неё я чувствую себя потерянной, мне отчаянно не хватает её силы, её грации, её тихого фырканья, когда я глажу её по бархатистой морде.
Он лишь загадочно улыбнулся, не отвечая, и в уголках его глаз заплясали лукавые искорки. Причины его довольного, почти торжествующего настроения оставались для меня полной тайной. Умут выглядел как кот, который не просто съел сметану, а приватизировал весь молочный завод.
— Брат, может, ты наконец объяснишь, в чем дело? Что-то с Карой случилось? – спросила я, чувствуя, как тревога начинает медленно пробираться под кожу холодными мурашками.
— Нет, нет, сестрёнка, не переживай, всё просто замечательно, она в полном порядке! – Он хитро прищурился, и я совершенно не понимала, что происходит. Его лицо буквально светилось какой-то тайной, которую он явно смаковал. — Скажем так, у неё сегодня был очень насыщенный день. Но подробности — только дома.
Вскоре брат предложил мне поехать вместе с ним.
— Нет, Умут, я не пойду. Осталось всего два урока, — я вздохнула, вспомнив про предстоящую контрольную по химии, которая пугала меня едва ли не больше, чем приступы. — Если я прогуляю, учительница химии превратит меня в таблицу Менделеева прямо на месте.
Убедившись в моей решимости, брат кивнул и ушёл, оставив меня наедине с моими мыслями. Я же, собрав последние крохи сил, направилась к зданию школы. У самого входа меня уже поджидала Айсун. Она напоминала взвинченную пружину; её большие карие глаза метались по моему лицу, пытаясь найти следы недавней бури.
— Айса, ты как? Жива? — её голос дрожал, а пальцы нервно теребили лямку рюкзака. Она выглядела так, будто это её только что допрашивал разъяренный брат-красавец.
— Отлично! Никогда не чувствовала себя лучше! — ответила я, выдав свою самую «голливудскую» улыбку. Ложь была настолько наглой, что мне на секунду показалось, будто у меня вырос нос, как у Пиноккио.
Айсун лишь кивнула, хотя по её взгляду было ясно: она верит мне примерно так же, как прогнозу погоды в Лондоне. Мы вместе направились в класс. Кстати, Айсун совершенно не знала о моих приступах. Я была настоящим мастером маскировки, скрывая это даже от дяди. Об этом знал лишь мой брат, мой персональный телохранитель и хранитель секретов в одном лице.
Стоило мне переступить порог класса, как ко мне — к моему полному и абсолютному шоку — подлетела Амелия. Но это была не та «королева школы», которую я видела в столовой. Её тщательно выведенные стрелки превратили её в грустного енота, лицо было бледным, а губы подрагивали.
— Айсима, пожалуйста, прости меня! — выпалила она, и я едва не выронила сумку. — Я, правда, не хотела! Ты ведь не знаешь всей правды обо мне, здесь всё не так просто! Меня заставляют! У меня нет выбора, понимаешь? Если я не буду вести себя так, как они требуют... — её голос сорвался на икающий всхлип.
Я буквально оцепенела. Я ждала новой порции яда, ждала насмешек про мой «веганский салат» и отсутствие халяльного мяса в меню, но не этого. Амелия стояла передо мной, и крупные слёзы катились по её щекам, оставляя темные дорожки на дорогом тональном креме. Она выглядела не как агрессор, а как загнанный в угол зверёк.
Затем она, словно ища спасения, крепко обняла меня. Я стояла, чувствуя, как горячие слёзы пропитывают ткань моего платья, и в голове билась только одна мысль: «Что за сериал здесь снимают?». Но мне вдруг стало её до безумия жаль. Под этой броней из высокомерия и дизайнерских вещей скрывалась какая-то огромная, тягучая боль.
— Хорошо, хорошо, успокойся, — мягко проговорила я, осторожно похлопывая её по спине, чувствуя себя немного неловко. — Я уже всё забыла. Всё нормально. Пойдём в уборную, умоешься? А то ты сейчас похожа на героиню фильма ужасов, которой только что объявили о подорожании косметики.
Она, всё ещё всхлипывая и шмыгая носом, согласно кивнула. Мы вместе, под гробовое молчание и вытянутые лица одноклассников, вышли в коридор. В уборной, пока я подавала ей салфетки и она плескала в лицо прохладной водой, атмосфера между нами изменилась. Напряжение сменилось какой-то странной, почти заговорщицкой тишиной.
Она повернулась ко мне, вытирая лицо. Её глаза всё еще были красными, но взгляд стал решительным.
— По твоему лицу я вижу, что ты ждёшь объяснений, — тихо сказала она, пытаясь вернуть остатки своего достоинства и поправляя растрепавшиеся волосы. — Я расскажу тебе всё. О школе, о том, кто здесь на самом деле заказывает музыку... и почему ты — их главная цель.
___________________________________________
Реакция на триггер может быть очень сильной и выходить за рамки обычных эмоций. Это может быть паническая атака, вспышка гнева, сильный страх, отчаяние, грусть, флешбэк (яркое воспоминание о травме, как будто она происходит сейчас), диссоциация (отстранённость от реальности, как у Айсимы), тревога, депрессивные состояния.