Глава 3
Признания Амелии потрясли меня до глубины души, превратив обычный школьный день в сценарий какого-то остросюжетного подросткового триллера. Оказывается, в стенах нашей школы действовала целая «мини-диктатура», организованная группа, превращающая жизнь неугодных в сплошной кошмар. На вершине этой пищевой цепочки стояла Оливия Грейс — местная «королева», чьё эго было настолько огромным, что едва помещалось в школьный коридор. Её свиту составляли трое баскетболистов: Ноа Вилсон, Майкл Смит и Том Дэвис. По словам Амелии, эти трое обладали мускулами титанов и коллективным IQ чуть выше, чем у микроволновки, но этого вполне хватало, чтобы держать в страхе всю школу.
Амелия рассказала, что Оливия, узнав о нашем с Айсун переводе — о появлении «тех самых новеньких мусульманок» — пришла в неописуемый восторг от возможности поупражняться в жестокости. С ледяным спокойствием она приказала Амелии начать нашу методичную травлю. Когда Амелия, чьё сердце сжалось от ужаса, попыталась отказаться, Оливия лишь поправила свой безупречный маникюр и вскользь упомянула её младшего брата. Угроза была завуалированной, но смертельно точной.
Я спросила, почему же сама Оливия не «снизошла» до нас.
— Оливия считает, что пачкать руки об новеньких — это ниже её достоинства, — с тяжёлым вздохом объяснила Амелия. — К тому же, я недавно имела «дерзость» не лайкнуть её фото в первую минуту после публикации, и она решила наказать меня этой гнусной «грязной работой».
К счастью, сегодня в школе царила подозрительная, почти райская тишина. Баскетболисты укатили на турнир, а Оливия, как главная чирлидерша и по совместительству девушка Ноа, отправилась вдохновлять своего рыцаря на подвиги. Воздух в школе действительно казался чище — видимо, уровень токсичности упал вместе с отъездом их автобуса.
Пока Амелия изливала душу, урок пролетел незаметно. Мы с Айсун нашли заброшенный кабинет на третьем этаже, который пах пылью и старыми картами мира, и совершили там намаз. Это было наше маленькое убежище, где шум школы затихал, уступая место покою. Последний урок, напротив, тянулся как жевательная резинка, прилипшая к подошве: учительница монотонно бубнила что-то об интегралах, а я считала трещины на потолке, мечтая о нормальной еде. Мой «героический» салат из столовой уже давно испарился, оставив после себя лишь легкое чувство обиды на жизнь.
Когда мы наконец вышли в коридор, в кармане бешено завибрировал телефон.
— Айсима, вы свободны? — голос Умута звучал так, будто он только что выиграл в лотерею и собирается купить остров.
— Да, мы как раз выходим.
— Жду в машине. Поторопитесь, пока я не лопнул от нетерпения!
Мы с Айсун мгновенно приободрились и почти выбежали из школы. Через пару минут мы уже сидели в уютном салоне машины Умута, где, к моему огромному счастью, пахло не школьным мелом, а дорогим парфюмом и... почему-то яблоками. Однако вместо привычного пути к дому, Умут резко свернул на шоссе.
— Брат, мы что, решили сбежать из города? – подозрительно прищурилась я. – Учти, нам завтра в школу, и я не уверена, что «побег с братом» — уважительная причина.
— Скоро всё узнаешь, сестрёнка. Просто расслабься и наслаждайся видом, — ответил он с такой загадочной улыбкой, что даже Айсун начала оглядываться по сторонам в поисках скрытых камер.
Через пятнадцать минут перед нами раскинулось бескрайнее поле, переливающееся изумрудным ковром под лучами мягкого солнца. Вдалеке виднелась аккуратная конюшня, окруженная деревянным забором. Ветер доносил запах свежескошенной травы и свободы. Моё сердце сделало сальто.
— Иди внутрь, – торжественно произнес Умут, припарковав машину.
— И постарайся не упасть в обморок от восторга.
Я буквально влетела в конюшню. Внутри было прохладно, пахло сеном и деревом. Мимо меня мелькали любопытные морды: гнедые, вороные, рыжие... Лошади тихо фыркали, приветствуя гостью. Но в самом дальнем, самом просторном деннике я замерла как вкопанная.
Там стояла она. Лошадь, которая казалась нереальной, словно сошедшей с полотен художников эпохи Возрождения. Ослепительно белая, с мягким жемчужным отливом, она стояла, гордо подняв голову. Её глаза, глубокие и мудрые, внимательно изучали меня. Это была не просто лошадь — это было живое воплощение изящества, чистое, как мрамор, и прекрасное, как первый снег. Я боялась даже дышать, чтобы эта сказка не исчезла.
— Кара?! — этот крик, кажется, был слышен даже в соседнем городе. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой скоростью, будто решило догнать чемпионский болид.
— Да, это она, — подтвердил Умут, стоявший за моей спиной с видом триумфатора, только что покорившего Эверест.
Я бросилась к ней, не обращая внимания на то, что моя школьная форма явно не предназначена для обнимашек с пятисоткилограммовым животным. Крепко обняв Кару, я прильнула к её тёплому боку. В этот момент мир вокруг перестал существовать: исчезли вредная Оливия, плачущая Амелия и даже недоеденный салат. Я чувствовала, как часть моей души, которую я считала безвозвратно потерянной где-то в прошлом, с тихим щелчком встала на место.
Я гладила её бело-серую, шелковистую гриву, в которой запуталось несколько соломинок. Кстати, ирония судьбы: назвать белоснежную лошадь камаргской породы «Кара», что в переводе означает «Черная», могла только я. Но в тот день, когда мне её подарили, её глаза показались мне темнее самой глубокой ночи, и имя приклеилось намертво. Теперь же она была моим персональным белым облаком.
— Умут, как?! Как ты умудрился перевезти её через полстраны и не проболтаться? — я обернулась к брату. Мои глаза сияли, а Айсун рядом выглядела так, будто увидела единорога, жующего сахарную вату.
— Помнишь моего друга Иссу? Того самого, который утверждает, что понимает лошадиный язык лучше, чем человеческий? — Умут добродушно усмехнулся. — Он как раз занимался перевозкой элитных скакунов и согласился захватить твою «Черную жемчужину». Я видел, как ты чахнешь без неё, превращаясь в ворчливую старушку, и решил спасать ситуацию.
— Ты самый лучший брат на свете! — я с разбега запрыгнула на него, едва не сбив с ног. Зарывшись лицом в его плечо, я почувствовала запах его парфюма и дорожной пыли.
— Эй-эй, полегче, мелкая! – рассмеялся он, прижимая меня к себе. — Конечно, я лучший. Такого экземпляра, как я, больше не выпускают — модель снята с производства из-за избытка идеальности. Но учти, если ты сейчас прослезишься мне на рубашку, я заберу свои слова об идеальности назад.
— Не дождешься! — я шутя пихнула его в бок. Наши стычки и подколы были нашим общим языком любви, понятным только нам двоим.
— Ну что, чемпионка, не хочешь размять косточки, пока солнце не село? — спросил Умут, кивая на седло.
— Еще спрашиваешь! — предвкушение пробежало по венам сладким током. Я быстро схватила поводья и, нежно похлопывая Кару по шее, вывела её на простор.
— Можешь выйти за ограждение, поле там бесконечное, — крикнул Умут вслед. — Только не доскачи до другой страны, мне лень будет ехать за тобой за границу!
— Постараюсь сдержаться! — бросила я через плечо.
Выйдя за забор, я легко вскочила в старое, верное седло. Оно немного потрескивало, словно приветствуя старую знакомую. Мощные мускулы Кары под моими коленями напряглись, она нетерпеливо всхрапнула, чувствуя мою решимость. Один короткий сигнал — и мы сорвались с места.
Мы летели, словно стрела, пущенная в самое небо. Там, впереди, на горизонте застыл вековой, могучий дуб — наш ориентир. Ветер свистел в ушах, выбивая из головы все лишние мысли, свежий поток воздуха бил в лицо, заставляя глаза слезиться, но это были самые приятные слезы за долгое время. Земля под копытами сливалась в одну изумрудно-коричневую полосу. Я ощущала эту оглушительную скорость каждой клеточкой тела. Это была не просто езда — это была жизнь в чистом виде, без примеси школьных интриг и городской суеты.
Добравшись до дуба, я спешилась. Кара, тяжело дыша, потянулась к сочной траве, а я привязала её поводья к нижней ветке. Усевшись в густой, прохладной тени исполина, я почувствовала, как адреналин медленно уходит, оставляя место щемящей пустоте, которую не заполнить даже бешеной скачкой.
— Кара, мне снова приснились родители… — прошептала я, когда лошадь ткнулась носом в мою ладонь, словно призывая к разговору. — Эти кошмары… они не уходят. Они как заевшая пленка. Я снова слышу тот скрежет металла, чувствую запах жженой резины и ледяной ужас. Мне кажется, я всё еще там, в той машине, и никак не могу выбраться.
Я закрыла лицо руками. Тишина поля, нарушаемая лишь мерным жеванием Кары, внезапно стала невыносимой.
— Мне так трудно притворяться сильной перед всеми, кроме тебя и Умута... Я просто не справляюсь, — одна горячая, предательская слеза прочертила дорожку на щеке, а за ней хлынул целый поток. Я уткнулась лбом в колени, и тихие всхлипы переросли в надрывные рыдания, которые эхом терялись в густой листве старого дуба. В этот момент я не была «той самой дерзкой новенькой», я была просто испуганной девочкой, которая отчаянно хотела вернуться в тот день, когда всё еще было хорошо