...

Я догадываюсь о произошедшем, но не хочу в это верить. Колени дрожат, когда я возвращаюсь в дом. Все как в худших кошмарах. В клетке мертвый Лазарь, а Чонгук  целится себе в висок. Взгляд у него пустой и безразличный.

— Нет, — кричу я, поднимая руку. — Отдай мне эти шесть часов! Пожалуйста!

Чонгук  опускает пистолет и смотрит на меня холодными глазами. Я снова плачу. Чувствую, как по щекам стекают капли слез и падают на холодный бетонный пол.

— Я же с ним договорилась. Зачем? — шепчу я.

— Он лгал, — говорит Чонгук , — он бы никогда не остановился. Он бы всегда пытался бежать. А если бы у нас родился ребенок, никогда бы не оставил его. Он мог причинить вам вред. Я знаю его, как самого себя. Пока он жив, у тебя не будет спокойной жизни.
Слезы вновь застилают мне глаза, парень ухмыляется и поднимает мое лицо, держа за подбородок. — Ты остановила меня, что бы утопить в слезах? — интересуется он.

Я улыбаюсь сквозь слезы.

— Иногда у тебя получается смешно шутить, — отвечаю я, пытаясь успокоиться. Не хочу тратить оставшееся нам время на слезы. Я должна впитать в себя его запах за это время, хочу запомнить его руки, его губы, его глаза. — Лучше бы мы никогда не встречались. Ты бы жил своей жизнью. Был бы угрюмым, но живым, а жила бы своей, была бы слабой и глупой.

— Ты бы умерла, — отрезает Чонгук . Непонимающе смотрю на него. —  Ты ведь видела лабораторию вашего города? Они искали способ излечивать мутантов. У тебя было смещение внутренних органов и они решили опробовать свою сыворотку и на тебе, в качестве разнообразия. Информацию о твоем здоровье, они получали от твоего начальника. На следующий день, после праздника управителя, он бы привел тебя к ним и ты бы никогда оттуда не вышла.

— Откуда ты это знаешь? — выдыхаю я.

— Видел твою медицинскую карту у них.

Я вспоминаю день, когда он пытался со мной «договориться». Назвал по имени, намекая, что знает обо мне больше, чем показывает. Чем ответила я? Вколола ему яд.

Он выводит меня из домика, велит солдатам убрать тело Лазаря, а меня ведет к палатке, в которой я спала. Я даже не удивляюсь тому что он может отличить мою палатку от нескольких десятков других. Это ведь Чонгук . Негласное око моей жизни.

В палатке никого нет, а в глазах парня мелькают знакомые огоньки. Я стягиваю с себя футболку. Он снимает свою. Касаюсь его живота и груди:

— Наказание больше не действует? — улыбаюсь я, подходя ближе. Его кожа теплая, я ощущаю под пальцами грубую кожу его шрамов. Под моей рукой бешено бьется его сердце. В нос бьет знакомый запах мяты. Он ухмыляется и толкает меня на матрас, нависая сверху, придавливая всем своим весом. Мне не тяжело. Я так скучала по нему. Мне хочется, что бы это мгновение никогда не заканчивалось. Прижимаю его к себе, обхватив за плечи.

— Ты так и не поняла, — слышу его шепот рядом с моим ухом. Он стягивает с нас одежду.

Пытаюсь остановить и обхватываю его лицо руками, заставляя посмотреть на меня:

— Что не поняла?

— Запрет на твои прикосновения — это мое наказание.

Я готова поспорить, кто от этого больше страдал. У меня вырывается нервный смешок, который он заглушает поцелуем.

В течении ночи, для нас нет никаких запретов. Мы прощаемся.

Никогда не думала, что восход когда-нибудь будет мне столь ненавистен. С замиранием сердца слежу за тем, как лучики солнца пробираются в палатку, касаются спокойного лица Чонгука . Провожу по его губам кончиками пальцев вслед за ними. Знаю, что стоит мне раскрыть рот или снова заплакать, он отвлечет меня, грубо целуя и обнимая, подавляя собой. Он занимался этим всю ночь, не давая думать об оставшемся времени. Я лежу на его груди, слушаю последние глухие удары его сердца. Впитываю его в себя.

— Надеюсь, я забеременела, — шепчу я, скорее себе, нежели ему.

— Это возможно, — не отбирает у меня надежду Чонгук .

Внезапно его рука подо мной дергается. Я испуганно вскакиваю. Парень удивленно на нее смотрит. Затем, вскакивает и быстро натягивает брюки. Его тело сотрясает боль, он падает на землю. Все его мышцы напряжены, а зубы плотно сжаты. Вторую руку тоже начинает сотрясать мелкая дрожь. Он делает усилие и поднимается на ноги.

— Черт, — вырывается у него. — Тебе придется меня застрелить. Если кто-то узнает о том что я заражен, посчитают, что ты тоже заразилась от меня. Будут изучать в лабораториях до конца твоих дней.

Он выбегает из палатки в его дергающейся руке оружие и ключи. Я бегу за ним, на ходу натягивая простыню. Вокруг никого нет. Только холод и сырость. Все спят, уставшие после пожара. Он вбегает в домик, в котором был Лазарь и забегает в клетку, прикрыв за собой дверь. Швыряет в меня оружие и ключи.

— Запри меня, — говорит он. Я бессильно смотрю на валяющиеся ключи на полу и не могу двинуться к ним. — Быстро! — кричит он и снова падает сотрясаемый болью. Я хватаю ключи и трясущимися руками, запираю клетку. Чонгук  морщится от боли, я наблюдаю за тем, как белеет его кожа.

— Стреляй, — кричит он.

Я не уверенно хватаю оружие. Заряжаю и смотрю на Чонгука . я понимаю, что должна прекратить его страдания. Но я не могу нажать на курок. Его грудь тяжело вздымается. Я чувствую, как боль сотрясает его сознание. Адская боль. Намного сильнее той, что он привык переносить. Он смотрит на меня своими  глазами, я впервые замечаю в них проявление чувств.

— Лиса , ты лучшее, что было в моей жизни, — шепчет он, а затем его тело сотрясает судорога и он падает, теряя сознание. По его торсу перекатываются мышцы. Слезы застилают мне глаза. Сейчас он будет превращаться. Я должна сделать для него хотя бы что-то хорошее. Я должна заставить себя выстрелить. Не дать ему превратиться в мутанта. Позволить умереть человеком. Но вместо этого я опускаю оружие. Ничего не видно из-за пелены слез. Я отбрасываю пистолет и на ощупь иду к клетке. Долго пытаюсь ее открыть, когда мне это удается, быстро захлопываю ее и запираю за собой.

Осторожно переворачиваю уже практически белого Чонгука на спину и ложусь на его плечо.

Я всегда знала, что умру только от его рук.