Брошенная семья. Путь к счастью. D/J

— Пробки, — как ни в чем не бывало отвечает Милохин.

Он едет вроде как рядом со мной, но, что мы знакомы, виду больше не подает. Я интуитивно понимаю, что стоит держать дистанцию, и поэтому стою и молчу.

Лифт останавливается на третьем этаже, мы выходим в холл вместе с доброй половиной тех, с кем ехали. Все так же спокойно и молча направляемся в сторону отделения.

Даня пропускает меня внутрь, сам заходит следом. Я останавливаюсь на миг, хочу извиниться и сказать, что была не права. Мои слова про предателей к Дане ведь не относятся. Мы же уже выяснили, что он мне не изменял.

Но Милохин не желает общаться. Он занят. Молча мне кивает и скрывается в ординаторской.

Понятно… Все разговоры потом.

Вздыхаю. И с тяжелым грузом на сердце иду в палату.

Нужно взять себя в руки и успокоиться. Совсем скоро я увижу свою девочку, и это придает сил.

Данил

Совещание затянулось. Из-за своего опоздания я не успел предупредить реаниматологов, чтобы они готовили Анечку для снятия с аппарата, и теперь девочкам придется подождать встречи. Малышку переведут в палату гораздо позже, чем я планировал.

После совещания заскакиваю в ординаторскую, успеваю перехватить бутерброд и лечу на операцию. А там…

Все идет не по плану.

— Александр Петрович, — обращаюсь к дежурному анестезиологу. Он отрывается от наблюдения за показателями датчиков и вопросительно смотрит на меня. — Боюсь, тебе придется увеличить наркоз, — заведомо предупреждаю. Возвращаю взгляд на маленького пациента, лежащего на операционном столе. Он крепко спит и нас не слышит. — Как хорошо, маленький, что ты попал к нам.

— На сколько увеличивать? — переставая хохмить, спрашивает Хмельницкий. Он тут же меняет свое поведение, как только понимает всю серьезность ситуации.

— Еще часа три. Как минимум, — очерчиваю временные рамки.

И то, если нам повезет в эти самые три часа уложиться.

Мысленно меняю план операции. Прикидываю возможные осложнения, пути их разрешения. Еще раз пробегаю взглядом по кишечнику и мышцам, которые нам необходимо будет собрать в кольцо. Сопоставляю данные монитора с тем, что вижу своими глазами.

М-да…

Будет совсем нелегко.

Уретра находится слишком близко к кишечнику. Настолько близко, что там однозначно есть свищ. Его нужно найти!

Если ректоуретральный свищ оставить нетронутым, то у малыша начнутся большие проблемы с почками. Его все равно придется оперировать, но уже экстренно, с плохими показателями по крови и инфекцией в мочевыводящих путях.

Я не в коем случае не допущу подобного. Малыш и так уже огромный молодец, столько выдержал. Незачем ему давать еще больше нагрузки.

— Машенька, — зову операционную медсестру. — Вызывай Алю. Скажи, что срочно.

Без согласия заведующей я не могу заняться кишечником так, как мне сейчас нужно. Меня не устраивает его состояние, нужно обследовать более детально.

— Сейчас. — Бросая все, девушка направляется к телефону. Понимает, что каждая секунда сейчас на счету.

В операционной тут же повисает напряженная тишина.

— Данил Вячеславович, смотрите сюда, — показывает на серое пятно Высоцкий, мой ассистент и ученик.

— Вижу, Леш, — задумчиво хмурюсь. — Не нравится это мне.

— Понимаю, — кивает. Так же, как и я, продолжает изучать и сопоставлять.

— Все хреново? — уточняет Хмельницкий.

Саня — опытный реаниматолог, мы с ним часто работаем вместе. Он прекрасно понимает, что я не стану просто так дергать Изольду Альбертовну.

— Не так хорошо, как хотелось бы, — отвечаю, не глядя на друга.

Все мое внимание приковано к маленькому мальчику, что лежит на операционном столе.

Свищ… Где-то должен быть свищ… Блин, но в уретре его не вижу. Неужели в шейке мочевого?

М-да… Капец.

— Мальчики, доброе утро. — В операционную заходит заведующая отделением. Воздух вокруг тут же меняется, его наполняет власть. — Даня, что у тебя произошло? — пристально смотрит на меня.

— Пока ничего, — отвечаю, глядя прямо в глаза строгой женщины. — Но может. Поэтому вы нам нужны как никогда.

Аля — очень опытный хирург. Она училась у одного из лучших профессоров. И уж если кто сможет нам дать шанс помочь малышу на хорошую и полноценную жизнь, так это она.

— Поняла, — бегло осматривает всех присутствующих. Кидает взгляд на стол. — Моюсь, — разворачивается и отходит в сторону. К мойке.

— Все готовы? — возвращается спустя пару минут.

— Да, — киваю.

— Что случилось? Какой план? — спрашивает. Каждый член операционной бригады внимательно смотрит на меня.

— Значит, так, — набираю в грудь побольше воздуха. И начинаю рассказывать.

Озвучиваю свои наблюдения, описываю что именно меня насторожило, и очерчиваю куда нам еще нужно будет «зайти».

Чем больше я говорю, тем сосредоточеннее начинают выглядеть люди вокруг. Нам предстоит операция нестандартная и сложная.

— Как так вышло, что вы только сейчас увидели это все? — недовольно и даже сердито интересуется Аля. — Не дообследовали? Или обследований вам было мало?!

— Изольда Альбертовна, — мягко, но тем не менее жестко, произношу, — ни одно из проведенных обследований не показало того, что мы видим сейчас, — давлю на больное. — Я не утверждаю, что свищ есть. Мы его не видим, но я уверен, что буду прав. Смотрите, — показываю на монитор.

Уретра и кишечник идут близко, но не соприкасаются друг с другом. На картинке все выглядит именно так. Но моя чуйка…

Нет. Я не готов так рисковать!

— А еще смотрите сюда, — показываю на часть кишечника, что нам видна. — Это не нормально, — продолжаю продавливать.

— Согласна, — задумчиво отвечает суровая женщина. — Правильно, что позвал меня, — смотрит мне в глаза. — Говори, что будем делать.

Сейчас мы либо испоганим ему всю оставшуюся жизнь, либо поможем, и он сможет жить самой обычной малышковой жизнью.

Моя задача как врача и человека сделать так, чтобы все у него было хорошо. Надеюсь, у нас все получится.

— Алексей Сергеевич, — обращаюсь к своему ассистенту. — Будем заходить в брюшную полость.

— Хорошо, — решительно кивает. Он сосредоточен на деле.

— Я готов. Наш маленький пациент тоже, — мигом отзывается Хмельницкий. — Можете приступать.

— Ну… — осматриваю каждого из своей бригады. — Погнали!

Юлия

Сама не своя хожу по палате. Сердце не на месте, беспокойство с каждой минутой все сильнее овладевает.

Пытаясь хоть немного успокоить нервы, выглядываю в окно. Оно как раз выходит на парковку перед центральным входом, и мне прекрасно видно, что там происходит.

К моему великому изумлению понимаю, что Савелий никуда не уехал. Он остался! И почему-то до сих пор здесь.

Облокотившись на капот своей машины, муж стоит и разговаривает с кем-то по телефону. Я с трудом могу различить его мимику, но по жестам понимаю, что он взбешен.

Интересно, почему? Не оттого ли, что я впервые в жизни поставила его на место? Отказалась терпеть его выходки и ушла?

Чем дольше наблюдаю за ним, тем больше убеждаюсь, как сильно ошиблась в свое время. Не стоило мне верить ни матери, ни Саве. Они, сговорившись, подставили Даню и лишили меня любимого человека.

Чем дольше об этом думаю, тем сильнее не понимаю для чего.

Почему, блин, нужно было портить жизнь и мне, и себе, Савелий?! Ты ведь тоже несчастлив со мной был.

Словно почувствовав мой взгляд, он поднимает глаза и проходит по окнам. Я резко отпрыгиваю в сторону, прижимаюсь к стене.

Вроде бы не заметил… Фух!

Зачем? Зачем нас с ним поженили?

Чем Даня так сильно моей матери не угодил?!

Отхожу от окна и направляюсь в ванную. Мне нужно умыться, лицо горит.

— Мамочка! Вам передачка. — В палату заглядывает медсестра.

— Мне? — удивляюсь. — Я ничего не жду, — не понимаю…

— На охране сказали, что вам, — не успокаивается женщина.

— Что там? — спрашиваю ради интереса. Я сейчас окончательно удостоверюсь, что не мне, и все будут довольны.

— Букет и коробка конфет. — Медсестра достает из тележки тот самый букет, который мне пытался вручить Савелий, и коробку шоколадных конфет. Протягивает мне.

Инстинктивно делаю шаг назад. Не хочу касаться ничего, что так или иначе трогали либо моя мать, либо Сава.

Для меня эти вещи словно отравлены. Кажется, если дотронусь, то снова стану прежней собой и растеряю всю решительность.

— Держите, — не унимается медсестра. А я единственное, чего хочу, так это вышвырнуть цветы и сладости как можно дальше!

— У меня аллергия на цветы, — нацепив на лицо самую очаровательную улыбку нагло лгу. Не посвящать же посторонних во все перипетии личной жизни. — И шоколад тоже нельзя, я же грудью буду дочку кормить. А вот вам с медсестрами конфеты гораздо полезнее, чем мне. И цветы отлично в сестринской будут смотреться.

Медсестра смотрит на меня, словно я упала с Луны. Она явно удивлена и не скрывает этого.

— Но это же передали для вас, — не желает успокоиться.

— Ничего страшного! — заверяю ее. — Поверьте, — улыбаюсь.

Видимо, моя доброжелательность сделала свое дело, и женщина решила отступить. Она даже поблагодарила меня за такие подарки.

А я…

Я счастлива, что избавилась от них!

Только вот моему счастью долго продержаться не дано. Я вдруг понимаю, что раз Савелий узнал отделение, то он может пройти!

Леденящий душу страх прокатывается по телу.

Хватаю теплую кофту, выскакиваю в коридор, пробегаю мимо поста в сторону ординаторской.

— Мамочка! Маску наденьте! — грозно шикает на меня постовая медсестра. Тут же останавливаюсь.

— Извините, — произношу машинально. — Где маски лежат?

— Вот, — показывает на стоящий у стены пластиковый контейнер. — Из палаты без маски не выходить! По коридору просто так не ходить! — принимается меня отчитывать.

— Извините, — говорю еще раз, надеваю маску и спешу в ординаторскую. Мне срочно нужно к Дане!

Но Милохина в ординаторской нет. И когда появится, неизвестно.

Он на операции.

Понурив плечи, возвращаюсь в палату. Настроение окончательно скатывается на самое дно.

— Подскажите, когда переведут мою дочку из реанимации? — спрашиваю у медсестры, которая сидит на посту.

Она кидает на меня такой взгляд, словно впервые видит. Потом, видимо, узнает.

— Как только разрешат врачи, — выносит вердикт.

Женщина говорит спокойно, без тени раздражения, а у меня от ее слов горечь на сердце. Врач моей дочери очень занят и пока не может на Анечку посмотреть.

— Данил Вячеславович после операции, как правило, заходит в реанимацию, — спешит меня успокоить. — Вернитесь в палату и дождитесь врача.

— Хорошо, — произношу покорно. С тяжелым вздохом возвращаюсь в палату.

Закрываю дверь и понимаю, что тишина меня окончательно добивает. В тщетной попытке отвлечься беру телефон, но он, как назло, начинает звонить. От неожиданности вскрикиваю и едва ли не роняю, сердце стучит словно бешеное.

Смотрю на незнакомый номер и не хочу брать трубку. Интуитивно чувствую, что на другом конце провода явно не друг и ничего хорошего от предстоящего разговора не будет.

Поднимаюсь с кровати и убираю телефон под подушку. В сотый раз поправляю постельное белье на детской кроватке, разглаживаю и без того ровно лежащую простыню, убираю даже самые мельчайшие складочки.

Жду дочь.

Вдруг дверь в палату открывается, и на пороге появляется медсестра.

— Данил Вячеславович сказал, чтобы мы готовились к переводу вашего ребенка, — произносит столь долгожданные для меня слова. — Эту кровать будем убирать, — показывает на уже облюбленное мною спальное место. — Ваша дочь еще слишком мала для нее.

— Убираете? — Я удивляюсь. — Где же тогда Анечка будет спать? — вновь начинаю волноваться.

— Мамочка, успокойтесь, — просит меня. — Лучше готовьтесь к встрече с ребенком.

— Я готова! — говорю с жаром. Медсестра бросает на меня многозначительный взгляд, останавливается в дверях.

— Тогда ожидайте.

Данил

Измученные, уставшие, еле держащиеся на ногах мы спустя шесть бесконечно сложных часов выползаем из операционной. У каждого из присутствовавших на операции только одно желание — рухнуть где-то поблизости и хоть немного прийти в себя.

Мечты, мечты… Жаль, они не осуществимы.

Впереди меня ждет множество писанины, бессонная ночь и потерявшие своего врача пациенты. В общем, сегодня я нарасхват.

— Даник, ты просто гений! — Ко мне подходит Хмельницкий. Уважительно пожимает руку. — Такое чудо сотворил!

— Погоди, — отмахиваюсь от похвалы. Она преждевременна. — Сначала все должно прижиться и зажить. Сам понимаешь, — устало потираю переносицу. Голова гудит. — Риск развития осложнения никто не отменял.

— Это да, — хмуро со мной соглашается. — В реанимации подольше подержишь его?

— Придется, — признаю с сожалением. Как бы ни хотелось пораньше матери вернуть, придется подождать.

У малыша оказался очень сложный случай, и пришлось подключать весь свой профессионализм, чтобы избежать множества осложнений. Я, Аля, Леха, Хмельницкий… Каждый из нас сделал все, что мог.

Насколько у нас вышло помочь ребенку, станет известно чуть позже. Но мы сделали все, что смогли.

— Не беспокойся, — дружески похлопывает меня по плечу Петрович. — Сегодня я дежурю. Присмотрю.

— Да я сам сегодня на дежурстве, — говорю. Тут же прикусываю язык.

Блин. Если Саня и я сходимся в сменах, то обязательно будет не ночь, а какой-нибудь треш.

— Ты своим дамам скажи, чтоб не вздумали спокойной ночи желать, — ржет Петрович. Он уже вышел на своем этаже, мне нужно ниже.

— Видимо, придется заранее всех предупредить, — отвечаю с усмешкой, когда двери лифта практически закрылись.

Я остаюсь в лифте один. Прислоняюсь к металлической стене лбом, она холодная, и голова немного проходит.

Выхожу на своем этаже, раздумывая над дальнейшим планом лечения, прохожу по коридору вдоль всего отделения. К матери нашего маленького пациента должен был зайти Высоцкий. Я позже к ней обязательно загляну. Как только опишу проведенную операцию и проверю, как малыш вышел из наркоза.

— Данил Вячеславович, я вам оставила обед. — По дороге из операционной в ординаторскую меня перехватывает буфетчица. — Только он уже остыл, — говорит с сожалением.

— Зоя Михайловна, что бы я без вас делал! — от души благодарю шестидесятилетнюю добрую женщину, принимая из ее рук еду.

Буфетчица нашего отделения периодически меня подкармливает. Прекрасная женщина! Если бы не она, я давно бы уже страдал от язвы желудка.

— Вы холодным суп решили поесть? — ахает. — Давайте разогрею, — начинает суетиться.

— Спасибо, — устало ей улыбаюсь.

Спорить с ней бесполезно, она тут многим врачам как мать. Свои сыновья далеко, так она всех нас балует своим вниманием.

— Идите, идите, — машет в сторону ординаторской. — Я вам все принесу.

Еще раз благодарю ее и направляюсь на свое рабочее место. Только вот до стола не успеваю дойти, как из палаты выходит мамочка одного моего пациента.

— Михаил Александрович, у нас в катетере кровь, — с ходу убивает всякие надежды о горячем обеде.

— Много? Давно? — следую за обеспокоенной женщиной в палату. Не успевая дойти до детской кроватки, понимаю, что ничего хорошего сегодня не ждать. — Кормили давно? — тут же у нее спрашиваю. — Сколько времени прошло?

— Часа три, — растерянно произносит, глядя на часы. — А что?

Значит, у меня есть два с половиной часа на подготовку к операции и отчет.

— Не кормить, не поить, не будить, — даю краткую инструкцию. Она покорно кивает. — Будем готовиться к наркозу.

— Зачем? — тут же пугается.

— Сделаем обследование и поймем, почему наш малыш кровит, — спешу успокоить ее. — Не переживайте. — Это прерогатива врача. Я ответственен за каждого из своих пациентов. — Мы со всем разберемся.

— Данил Вячеславович, он ведь только после операции, — со слезами на глазах обращается ко мне. — Что опять такое?

Вижу, что у женщины начинается истерика. Еще немного — и она заплачет.

— Чтобы это понять, нам нужно будет сделать цистоскопию, — стараюсь говорить дружелюбно, хотя сам безумно устал. А еще хочу есть. Тоже безумно.

— Вы его спасете? — начинает рыдать.

— Пожалуйста, успокойтесь, — прошу ее из последних сил. — Мы сделаем все, что от нас зависит.

Подбираю необходимые слова, поспешно прощаюсь с матерью пациента и покидаю палату. Постовой медсестре даю задание дать женщине успокоительного. Истерящие мамочки маленьких пациентов — самое настоящее зло. Они сами себе вредят, малышам своим тоже. И забирают бесценное время у врачей.

— Петрович, — звоню анестезиологу-реаниматологу. — У меня через три часа планируется цистоскопия. Нужен будет масочный наркоз. Подсобишь?

— Конечно! — тут же отзывается друг. — В какой операционной?

— Это я только буду сейчас узнавать, — признаюсь.

— Понял тебя, — говорит. — Пиши отчет о проведенной операции. Я сам все узнаю, — произносит с ухмылкой. — Тебе бы сейчас чего не забыть описать.

— Это точно, — соглашаюсь. Работка предстоит еще та.

— Давай! Удачи! — произносит бегло. Отключается. Я не успеваю даже поблагодарить.

Наконец-то дохожу до ординаторской. Еще немного — и я спрячусь за непрозрачной дверью и меня никто не найдет.

— Даня, — раздается робкое за спиной. Сердце тут же делает кульбит, начинает предательски быстро биться. Оборачиваюсь.

В коридоре стоит Юля. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, она не на шутку напугана.

— Что произошло? — подхожу к ней. В глазах девушки слезы.

Юлия

— Савелий опять объявился, — признаюсь единственному человеку, которому можно доверять.

Я знаю, что Даня никогда не причинит мне вреда и не сделает плохо. Как жаль, что мне потребовалось слишком много времени, чтобы это понять.

— Не беспокойся, — заверяет мужчина. — Клиника под надежной охраной. Постороннему сюда не пройти.

— Ты ошибаешься, — говорю громко.

— Я здесь работаю много лет, — заверяет меня. — Еще не было ни одного случая, чтобы в центр зашли посторонние.

— Значит, этот случай первый, — произношу, собирая все свое мужество.

— Объяснись, — хмурится Милохин.

По Дане видно, что он очень сильно устал. Я не знаю причин, но он едва держится на ногах, и мне крайне неудобно его беспокоить.

Но без вмешательства со стороны я не смогу разобраться со своим мужем. Он ведь подпишет документы за меня. Я его начинаю бояться. Мало ли что в голову придет еще!

Если уж он смог пробраться в закрытое для посетителей медицинское учреждение, то о чем вообще говорить…

Блин! Вот что ему и матери от меня надо?

Я не понимаю. Честно.

— Савелий пробрался в отделение, зашел в палату и теперь там сидит, — всхлипываю. — Требует, чтобы я отказалась от Анечки! — шепчу, судорожно глотая воздух.

Меня всю трясет. Я больше не в силах сдерживать рвущееся наружу горе.

Закрываю ладонями лицо, пытаюсь ровно дышать, но рыдания оказываются сильнее и прорываются наружу. Мне страшно.

— В смысле «сидит в палате»? — Суровый голос Майорова отлетает от стен. — Кто его впустил? На каком основании?! — Он не прячет своего гнева.

— Я не знаю, — шепчу пожимая плечами. — Но он там.

Дрожу.

Милохин смотрит на меня, и его взгляд становится еще более суровым. Усталость исчезает, словно ее и не было.

— Идем. — Даня хватает меня за руку и ведет в сторону медицинского поста. Каждый его шаг наполнен силой.

Чтобы успеть за мужчиной, мне едва ли не приходится бежать. Царящий в душе ужас лишь подгоняет.

— Аню привезли? — спрашивает по пути.

— Нет, — отвечаю быстро.

— Отлично, — выдыхает.

Берет сотовый, кому-то звонит. Я иду следом.

— Александр Петрович, будь другом, Аню Гаврилину у себя в отделении попридержи, — говорит кому-то. — Нет, не надо, — отвечает бегло. — Я позже тебе все объясню, — добавляет спустя некоторое время. — Спасибо тебе! Буду должен!

— Аню не привезут? — Внутри все обрывается.

Даня резко останавливается после моих слов. Я едва не врезаюсь в его спину.

— Нет, — произносит твердо. — Не привезут, — смотрит мне в глаза строгим взглядом. — Я не стану переводить ребенка из реанимации, если его здоровью хоть что-то угрожает. Наличие постороннего человека в палате это тоже касается.

Задерживаю дыхание, чтобы хоть немного прийти в себя.

Разумом понимаю, Даня прав, только вот сердце считает иначе. Оно не желает принять тот факт, что встречи с Анечкой придется еще подождать.

Подходим к медицинскому посту, сидящая медсестра удивленно поднимает на нас глаза.

— Данил Вячеславович, — говорит вопросительно. — Вы уже вернулись?

— Как видите. — Милохин суров и строг. — У нас посторонние в отделении. Вызывай охрану. Срочно!

— Где? — ахает. — Никто чужой не проходил!

— Отец Гаврилиной тоже? — щурится недовольно. — Откуда он номер палаты узнал? М?

— Так вы ж разрешили! — говорит убежденно. Женщина возмущена. — Он подошел ко мне, представился, показал документы. Сказал, что лечащий врач пошел навстречу и разрешил ему приехать, помочь жене и дочери.

— Что?! — Я просто в шоке. — Он заставляет меня от ребенка отказ написать! — вспыхиваю. — А вы его в палату пустили? — полными чистого ужаса глазами смотрю на нее.

— Отказ от ребенка? — ахает медсестра. Смотрит на меня, на Даню и… тут до нее доходит. — Ох, блин! — хватается за голову.

— Охрану! Немедленно! — рявкает Даня.

— Да-да, — спешно принимается звонить вниз, на пост.

Милохин кидает на нее гневный взгляд, отходит, направляется в сторону моей палаты.

— Алексей Сергеевич, — вылавливает в коридоре молодого высокого врача. — Ты мне как раз и нужен.

— Что такое, Данил Вячеславович? — тут же останавливается спешащий куда-то мужчина.

— Проблемы у нас. — Милохин кидает на меня быстрый взгляд. Я без слов понимаю, что мне нужно молчать и делать лишь то, что он мне говорит. — С отцом Гаврилиной. Он незаконно проник в отделение и может навредить ребенку.

— Где он? — тоном, от которого даже у меня бегут мурашки по коже, спрашивает Алексей Сергеевич.

— В палате, — отрезает Даня.

— Пойдемте, — сурово говорит второй врач.

— Юля. — Милохин оборачивается у самой палаты. — Останься на посту. Тебе нечего там делать.

— Но… — Я хочу помочь выпроводить Саву!

— Нечего тебе там делать! — рявкает Даня.

Останавливаюсь. Иду на пост.

— Охрана сейчас подойдет, — говорит медсестра, как только я возвращаюсь обратно.

— Угу, — киваю. Меня всю трясет.

— Может, успокоительного? — спрашивает с сочувствием.

— Лучше уж яду, — горько усмехаюсь.

— Яда нет, — понимает мою несмешную шутку. — Зато есть настойка пиона. Дать? — еще раз предлагает.

— Давайте, — нехотя соглашаюсь.

Самостоятельно справиться с тем, что на меня навалилось, не выйдет. Истерика накроет вот-вот.

Грудью все равно сегодня кормить никто мне не даст, так что лучше уж пусть будет валерьянка. Без нее не справлюсь.

— Вот, держите, — протягивает мне стаканчик.

— Спасибо, — от чистого сердца благодарю женщину, принимая лекарство.

Из моей палаты доносятся громкие мужские голоса. Вздрагиваю.

— Не переживайте вы так, — успокаивает меня. — Данил Вячеславович никого в обиду не даст. Он у нас такой!

— Знаю, — киваю. — Поэтому и боюсь. Он слишком правильный. В отличие от Савы, — добавляю уже значительно тише.

— Где нарушитель? — К посту подходят четверо мужчин в черной униформе.

— Идемте, я вас провожу, — тут же спохватывается медсестра.

— Можно с вами? — не унимаюсь. Мне страшно оставаться одной.

— Будьте здесь, — строго произносит женщина. — Данил Вячеславович сейчас к вам подойдет.