Семья Санзу

Белые палаты и ржавая кровь Вальхаллы

За окном токийская осень вступала в свои права, срывая сухие листья и швыряя их в стекло. Но здесь, в палате номер 412, времени словно не существовало. Воздух был густым, спёртым, пропитанным запахом хлорки, дешёвого мыла и того специфического больничного аромата, от которого всегда свербит в носу.

Судзуя лежал на узкой койке, укрытый казённым одеялом по самый подбородок. Его лицо, обычно бледное, сейчас горело нездоровым, лихорадочным румянцем. Температура под сорок держалась уже вторые сутки — тяжёлый вирус, подхваченный где-то на сквозняках. Его единственный глаз был полузакрыт, ресницы мелко подрагивали, а с пересохших губ изредка срывалось тихое, прерывистое дыхание.

Харучиё сидел рядом, на неудобном пластиковом стуле, который скрипел при малейшем движении. На нём не было формы Тосвы — только чёрная водолазка и привычная маска. Он не уходил домой со вчерашнего вечера. Мучо звонил дважды, Дракен прислал сообщение, но Санзу проигнорировал всех. В мире, где банды готовились перегрызть друг другу глотки, для Харучиё существовала только эта комната, этот мерный писк прикроватного монитора и влажный лоб его брата.

Санзу осторожно, словно боясь сломать, взял маленькую, горячую руку Судзуи в свои ладони.
— Хару-ни... — слабо пробормотал Судзуя в бреду, его пальцы чуть сжались, ища защиты. — Там... громко...
— Тшш, мелочь. Я здесь. Здесь тихо, — голос Харучиё был непривычно мягким, почти бархатным. Он поправил влажное полотенце на лбу брата. — Никто сюда не войдёт. Спи.

Санзу ненавидел эту беспомощность. Он мог сломать челюсть любому, кто косо посмотрит на Судзую, мог вырезать пол-Мёбиуса, но он ничего не мог сделать с этой невидимой болезнью. И это сводило его с ума.

В кармане завибрировал телефон. Харучиё медленно, чтобы не отпустить руку брата, достал аппарат. На экране высветилось короткое сообщение от кого-то из Пятого отряда: *"Баджи в убежище Вальхаллы. Началось"*.

Санзу холодно посмотрел на экран, затем на спящего брата, и, не колеблясь ни секунды, выключил телефон. Пусть Баджи играет в свои игры. Пусть Тосва трещит по швам. Его мир лежал здесь, сжимая его пальцы в лихорадочном сне.

________________________________________

В это же время на другом конце Токио, в заброшенном зале игровых автоматов, воздух пах не антисептиком, а застарелым потом, ржавчиной, сыростью и кровью. Это было логово Вальхаллы — «Ангелов без головы».

Такемичи Ханагаки шёл следом за Кадзуторой Ханемией. Шаги эхом отдавались от бетонных стен и разбитых экранов старых аркадных автоматов. Сердце Такемичи билось так громко, что ему казалось, будто оно вот-вот проломит рёбра. Кадзутора шёл впереди в своей белой куртке Вальхаллы. Его походка была расслабленной, почти танцующей, а на губах играла та самая безумная, пустая улыбка.

— Мы почти пришли, Такемичи, — весело протянул Кадзутора, не оборачиваясь. Позвякивание серьги с бубенцом в его ухе сливалось с глухими, ритмичными ударами, доносившимися из глубины зала.

*Удар. Всхлип. Удар. Треск.*

Такемичи сглотнул вязкую слюну. Каждый звук заставлял его внутренности сжиматься.
— Кадзутора-кун... что это за звук? — выдавил он.
— А, это? — Кадзутора рассмеялся, звонко и беззаботно. — Это проверка на верность. Баджи сейчас доказывает, что он достоин стать одним из нас.

Они вышли на открытое пространство в центре зала. То, что увидел Такемичи, заставило кровь застыть в его жилах.

На возвышении из старых поддонов, развалившись в кресле, сидел Шуджи Ханма. Он лениво курил, пуская кольца дыма к потолку, на его руке выделялась татуировка «Грех». Вокруг стояли десятки членов Вальхаллы, их лица выражали смесь животного восторга и жестокости.

А в центре этого круга...

— Баджи-кун! — мысленно закричал Такемичи, но голос застрял в горле.

Кейске Баджи стоял спиной к ним, тяжело дыша. Его чёрные волосы спутались, костяшки пальцев были сбиты в кровь. А у его ног, на грязном бетоне, лежал Чифую Мацуно.

Лицо Чифую превратилось в кровавое месиво. Левый глаз полностью заплыл, губа была рассечена в двух местах, из носа непрерывным потоком текла тёмная кровь, заливая воротник белой футболки. Он дышал тяжело, с хрипом, каждый вдох давался ему с трудом.

ХРЯСЬ!

Баджи не дал ему опомниться. Он схватил Чифую за воротник, рывком поднял на колени и нанёс сокрушительный удар кулаком прямо в скулу. Голова Чифую дёрнулась назад с тошнотворным хрустом. Кровь брызнула на пыльный пол, оставляя тёмные кляксы.

— Баджи... — прохрипел Чифую. В его глазу, который ещё мог открываться, не было ни страха, ни злобы. Только бесконечная, болезненная преданность. Он не поднимал рук для защиты. Он просто принимал удары.

— Заткнись! — рыкнул Баджи. Его лицо было искажено яростью, глаза горели диким огнём. Он отпустил воротник Чифую, и тот мешком осел на пол. Баджи занёс ногу и с размаху ударил его в живот.

Чифую согнулся пополам, выплёвывая сгусток крови, его тело содрогнулось от кашля.

Такемичи стоял ни жив ни мёртв. Его трясло.
*«Что происходит?! Почему он так жестоко избивает своего собственного заместителя?! Баджи-кун, почему ты это делаешь?! Чифую же твой друг!»* — мысли метались в голове Ханагаки в панике.

— Эй, Ханма! — Баджи выпрямился, стряхивая кровь с костяшек. Он тяжело дышал, грудь вздымалась. — Этого достаточно? Или мне забить его до смерти?!

Ханма лениво затушил сигарету о подлокотник кресла. Его жёлтые глаза смотрели на Баджи с издевательским прищуром.
— Неплохо, Баджи-кун. Ты бьёшь своего самого верного пса так, будто действительно хочешь его убить. Это забавно. — Ханма наклонился вперёд. — Кадзутора! Ты привёл свидетеля?

Кадзутора положил руку на плечо вздрогнувшего Такемичи.
— Ага. Вот он. Такемичи Ханагаки, шестёрка Майки.

Баджи медленно повернул голову. Его глаза встретились с глазами Такемичи. Взгляд Баджи был пуст, в нём не было ни капли той теплоты, которую Такемичи видел раньше. Это был взгляд зверя.
Баджи подошёл к Ханагаки. От него пахло потом, адреналином и железом.

— Чего вылупился? — прошипел Баджи. — Передай Майки. Завтра на заброшенной стоянке автомобилей. Вальхалла раздавит Тосву. И я буду тем, кто уничтожит его.
Баджи развернулся, не взглянув на лежащего в луже собственной крови Чифую, и пошёл прочь из зала.

Такемичи не мог отвести взгляд от Мацуно. Тот лежал неподвижно, лишь грудная клетка едва заметно вздымалась. Сердце Такемичи сжалось от боли и несправедливости. Ради чего всё это? Зачем Баджи предал их?

________________________________________

Спустя несколько часов, когда солнце давно село, залив Токио неоновым светом, Такемичи сидел на старых качелях в пустом парке. Ржавые цепи тихо поскрипывали на холодном осеннем ветру.

Рядом, на соседних качелях, сидел Чифую. Его лицо было обработано, но выглядело ужасно. Половина лица заклеена пластырями, огромный багрово-синий синяк заплыл на весь глаз, губы распухли. Он держался за рёбра, каждый вздох давался ему с лёгким шипением от боли.

Они долго молчали. Только скрип качелей и гул далёких машин нарушали тишину.

— Ты как, Чифую? — тихо спросил Такемичи, нарушив молчание. Его голос дрожал.

Чифую медленно поднял голову, посмотрев на ночное небо своим единственным открытым глазом.
— Болит, как сука, — он попытался усмехнуться, но тут же поморщился, приложив руку к щеке. — Баджи-сан бьёт без жалости. У него тяжёлая рука.

— Почему ты не сопротивлялся? — Такемичи сжал цепи качелей до побеления костяшек. — Почему ты позволил ему так избить себя?! Он же предал Тосву! Он предал Майки-куна!

Чифую замер. Его качели остановились. Он посмотрел на Такемичи так серьёзно, что у того по спине пробежал холодок.

— Он никого не предавал, Такемичи.

— Что?.. — Ханагаки замер, не веря своим ушам. — Но я же сам видел! Он избил тебя! Он присягнул Ханме!

Чифую тяжело вздохнул, глядя себе под ноги. Носком кроссовка он ковырял песок.
— Ты ничего не понимаешь. Баджи-сан... он не такой человек. Он стоял у истоков Тосвы. Он любит её больше, чем кто-либо другой. Больше, чем даже сам Майки.

Чифую поднял взгляд на Такемичи. В его побитом, окровавленном лице сейчас читалась такая несокрушимая, фанатичная вера, что Такемичи стало не по себе.
— Баджи-сан ушёл в Вальхаллу не потому, что хочет уничтожить Тосву. Он ушёл туда, чтобы спасти её.

— Спасти? От кого?! — Такемичи вскочил на ноги.

— От Кисаки Тетты, — выплюнул это имя Чифую, как яд. — Баджи-сан с самого начала подозревал его. Когда Кисаки стал капитаном Третьего отряда, Баджи-сан понял, что тот замышляет что-то страшное. Кисаки — это раковая опухоль Тосвы. Он манипулирует Майки, он плетёт интриги из тени.

Чифую сжал кулаки.
— Баджи-сан избил меня до полусмерти перед всей Вальхаллой, чтобы доказать Ханме свою верность. Он пожертвовал своим именем, своей репутацией, своим местом рядом с Майки... и он пожертвовал мной. Чтобы подобраться к Кисаки с другой стороны. Чтобы вытащить его за шкирку на свет.

Такемичи рухнул обратно на качели, хватаясь за голову.
*«Значит... Баджи-кун действует один? Он специально сделал себя врагом для всех, чтобы уничтожить Кисаки?! Но это же самоубийство!»*

— Такемичи, — Чифую протянул руку и схватил Ханагаки за плечо. Хватка была слабой из-за травм, но отчаянной. — Мне нужна твоя помощь. Баджи-сан полез в самое пекло. Вальхалла — это не просто банда Кадзуторы и Ханмы. Я уверен, что за всем этим стоит Кисаки. Баджи-сан собирается убить Кисаки на завтрашней битве «Кровавого Хэллоуина». И если он это сделает... он станет убийцей. Майки ему этого не простит. Баджи-сан разрушит свою жизнь.

Чифую наклонился ближе, его единственный глаз блестел от непролитых слёз.
— Помоги мне, Такемичи. Мы должны спасти Баджи-сана. Мы должны остановить его до того, как он нажмёт на курок. Мы вдвоём.

Такемичи смотрел в изувеченное лицо Чифую. Он видел перед собой парня, который ради своего капитана стерпел жесточайшие побои и всё равно продолжал верить в него. Сердце Такемичи, трусливое и слабое, вдруг загорелось решимостью. Он вспомнил Хину. Вспомнил смерть Аккуна. Вспомнил мёртвого Дракена в будущем.
Всё сходилось к одному человеку. К Кисаки. И Баджи был ключом.

— Я помогу тебе, Чифую-кун, — твёрдо сказал Такемичи, вытирая слёзы с глаз. — Мы вернём Баджи-куна. Я обещаю.

Они ударили по рукам в темноте парка, скрепив свой союз, который должен был изменить ход истории.

________________________________________

А в белой палате больницы Судзуя открыл глаза. Лихорадка немного спала, оставив после себя лишь сильную слабость. За окном занимался бледный, холодный рассвет 31 октября.

Первое, что он увидел — светлая макушка Харучиё. Санзу уснул, положив голову на край койки, но его рука всё ещё крепко, как тиски, держала ладонь Судзуи.

Судзуя осторожно, чтобы не разбудить брата, высвободил пальцы и коснулся светлых волос Харучиё.
«Хару-ни... ты пропустишь всё самое важное из-за меня»,— с грустью подумал Судзуя, глядя на рассветное небо.
Он не знал, что сегодня Токио захлебнётся в крови. Не знал, что на свалке автомобилей будут ломаться судьбы. Он знал только то, что пока Харучиё держит его за руку, этот маленький, сломанный мир будет в безопасности.

________________________________________

Приятного чтения™