Глава шестнадцатая
Статья 224. РСФСР от 5 декабря 1991 года
Незаконное изготовление, приобретение, хранение, перевозка или сбыт наркотических средств. Незаконное изготовление, приобретение, хранение, перевозка или пересылка с целью сбыта, а равно незаконный сбыт наркотических средств - наказывается лишением свободы на срок до десяти лет с конфискацией имущества или без таковой.
Комната была погружена в темноту. За окном были слышны голоса шумной молодежи, сидевшей на детской площадке, и явно распивающей крепкие напитки под бренчание гитары. Воздух в комнате был спертым, было душно и тошно от осознания. Его больше нет. Хотя нет, не так. Она не признавала того, что его нет. Не хотела верить, не хотела. Он был миром, вселенной, частичкой души. Только теперь там была дыра, которую было невозможно заткнуть ничем. Было ощущение, что у нее отрезали часть тела.
Ее отец был хорошим человеком. Добрым и умным, он часто ей рассказывал про службу, про молодых ребят, которые были в его отряде. Показывал фотографии и смеялся, когда вспоминал истории из армии. Часто рассказывал о том, как бегал за ее матерью и добивался внимания неприступной Светы. Называл ее «Генералом», обосновывая это тем, что характер ей явно достался от нее. А вот шелковистые и густые каштановые волосы от него. Гордился тем, что она была похожа на него больше, называл своей маленькой копией. И она была его копией во всем. Решать конфликты - он научил. Постоять за себя - опять он. Он научил ее всему, что знал. Он был для нее всем, а не просто отцом. И сейчас, она десятилетняя, сидя в своей комнате и прижимая к груди красного зайку, что подарил ей он, молча плакала, смотря в одну точку. Старый сервант, за стеклом которого стояла фотография мужчины и маленькой девочки, сидевшей у него на плечах со сладкой ватой в руке.
Он умер. Нет, не умер. Его убили. Безжалостно, жестоко, по всем правилам криминального мира. Но вместе с ним умерла еще и Алена со своей мамой. Сегодня, 29 ноября 1979 года, они похоронили человека, который был для них душой, сердцем, неотъемлемой частью их жизни.
- Ты чего не спишь? - тишину нарушил хриплый голос мамы. Хриплый от слез, что она проронила не раз за последние три дня.
Алена не знала, почему она не спит, потому что в сон клонило жутко. Но что-то не позволяло ей сомкнуть ни на секунду глаза. А именно его лицо, его голос, смех, улыбка, которые появлялись перед взором, стоило ей прикрыть глаза хоть на секунду. Было больно, и она, маленькая и сейчас беспомощная, не могла ничего сделать.
- Давай ложиться, а то сейчас па... - Света осеклась, но Васька знала, что мама хотела сказать.
«Папа проснется, будет ругаться». Алена сейчас отдала бы все, что было у нее. Всех своих кукол, велосипед и даже отказалась бы есть мороженое, лишь бы папа зашел в ее комнату с грозным взглядом, приказал всем спать, грозясь, что поднимет их в шесть утра и заставит, как в армии, одеваться, пока горит спичка, и так далее по списку. Но этого не случится, ни сейчас, ни завтра, никогда.
- Извини, мам. Я сейчас уже лягу.
Женщина подошла к дочери и мягко прижала ее к себе. Целовала в макушку и в щеки, шепча, что все будет хорошо. Они все смогут вместе, все переживут, и папа обязательно будет за ними наблюдать на небесах. И маленькой Васнецовой очень хотелось в это верить, правда хотелось. Она надеялась, что папа сейчас смотрит на нее и злится, что та еще не спит.
***
Воспоминания заставили пошатнутся и присесть на скамейку. Она смотрела на черно-белое высеченное на камне лицо отца. Она редко была на его могиле. Было больно, было тошно, было тяжело. Она ненавидела себя за это, потому что папа бы не одобрил. Он не любил когда она плакала, когда грустила. Если видел, что что то не так приносил ей ее любимое мороженое и лимонад "Золотой ключик", садился рядом и шутил, чтобы поднять настроение.
А сейчас он улыбался глядя на нее с памятника. Она сидела на холодной скамейке, и бетонная стужа пробиралась сквозь пальто, впивалась в бедра, напоминая, что мир живых жесток и неумолим. Кладбище раскинулось вокруг серыми прямоугольниками могил, черными деревьями с облетевшей листвой и редкими, чахлыми кустиками, которые кто-то когда-то посадил, но забыл поливать. Дорожки были посыпаны песком, перемешанным с грязью, и каждый шаг здесь казался неуместным, слишком громким, будто она вторгалась в чужое молчание.
Могила отца была неброской. Старый, чуть покосившийся памятник из черного гранита - отец не любил пафоса, и мать выбрала самое простое. Только даты: 19.10.1940 - 29.11.1979. И короткая надпись: «Вечная память. Любимому мужу и отцу». Слова, которые ничего не объясняли тем, кто не знал, и были слишком громкими для тех, кто знал. Чугунная ограда, окрашенная черной краской, которая уже начала местами облупливаться. У подножия несколько искусственных венков с поблекшими лентами. Мать привозила их каждый год, пока не стало сил. А потом кто? Алена не помнила. Наверное, никто.
Она провела пальцем по выщербленному камню. Холодный, шершавый, равнодушный. Камень не хранит тепло рук, не помнит голоса. Только даты и несколько букв.
- Вот ты где теперь, пап. В этом сером квадрате, под этой землёй, которая уже, наверное, просела. А я сижу тут, мерзну, и не знаю, что тебе сказать. Что я скучаю? Ты и сам знаешь. Что я все еще люблю? Это ты тоже знал. Что я виновата, что редко приезжаю? Виновата. И от этого не легче. Ни мне, ни тебе.
Вокруг было тихо. Лишь где-то вдалеке слышались голоса, рабочие или другие посетители, говорившие о своем, о бытовом, о том, что не имело отношения к смерти. И от этого их голоса казались почти кощунственными. Алена закурила, выпустила дым. Сигарета грела пальцы, и она смотрела на огонек, который казался маленькой, умирающей звездой в этом сером небе.
- Сегодня день твоего рождения. Я помню, как ты не любил отмечать. Говорил, что дата не круглая, незачем людей дергать. А мама все равно пекла пирог с яблоками, и вы ругались из-за того, что ты не хочешь задувать свечи. А потом ты задувал, и я была счастлива. Просто потому, что вы оба были рядом.
Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой, почти болезненной. Глаза щипало, но она не давала слезам пролиться. Не здесь. Не сейчас. Она не имела права. Потому что если разреветься, то потом не остановишься. А ей еще ехать в офис. Еще работать. Еще делать вид, что жизнь продолжается.
- А ведь продолжается. Да, пап? Ты бы этого хотел. Ты всегда говорил, что главное жить. Не выживать, не прозябать, а жить. Учиться, работать, любить. Смеяться. Я умею смеяться? Иногда. Когда с ребятами. Когда Космос несет какую-нибудь чушь. Когда Надя злится. Когда Наташа улыбается. Но внутри пустота.
Она затушила сигарету, поднялась. Ноги затекли, спина заныла. Она отошла на шаг, посмотрела на памятник. Отец на фотографии был молодым темные волосы, чуть прищуренные глаза, легкая улыбка. Он был красивым, наверное. Не таким, как Космос, а другим, более простым, домашним. Алена редко видела его серьезным. Он всегда шутил, всегда находил повод для смеха. Даже когда ей было больно он смеялся, чтобы она не плакала.
- Ты был лучше меня, пап. Ты умел делать людей счастливыми. А я только разгребаю дерьмо. Мое и чужое. Иногда мне кажется, что я не живу, а просто перекладываю бумажки из одной папки в другую. И каждый день убегаю от себя. Но ты бы, наверное, сказал: «Ничего, генерал. Так у всех. Главное не останавливайся»
Она наклонилась, коснулась губами холодного камня. Это было глупо. По-детски. Но она ничего не могла с собой поделать.
- С днем рождения, пап. Прости, что редко приезжаю. И за все прости.
Она развернулась и пошла к выходу. Мелкий дождь начинал моросить, и капли путались в волосах, стекали по щекам, мешаясь с тем, что она так старательно прятала. Алене казалось, что отец смотрит ей вслед со своего черно-белого камня и улыбается. Такой же улыбкой, как тогда, когда она уходила в первый класс, а он стоял у школы и махал рукой.
«Ну чего ты, генерал? Я ж просто прилег отдохнуть».
Если бы он сказала ей это прямо сейчас она бы поверила. Хотя бы на секунду ей хотелось бы поверить, что он сейчас окажется рядом. Жаль, что этого не случится.
***
Ага, как и следовало ожидать. Надежда Сергеевна, великий стратег и просто человек, который не умеет сидеть на месте, продержалась в больнице ровно неделю. Целую неделю. Это при том, что у нее дырка в плече, перевязки каждый день и таблетки, от которых хочется спать, а не строить козни. Но нет, ее прорвало. Она с таким энтузиазмом собиралась на выход, будто не из больницы выписывалась, а на бал к черту в зубы.
Алена, как верный оруженосец и по совместительству сестра, таскалась к ней почти каждый день. После работы, уставшая как собака, с сумками, полными ерунды. Апельсины, которые Надя всё равно не ела. Книги, которые она не читала. Журналы, которые просматривала по диагонали, потому что скука смертная. Сидела на дубовом больничном стуле, который, кажется, проектировали специально для того, чтобы через час у тебя отваливалась пятая точка. Смотрела на Надю бледную, с синяками под глазами, но уже живую, уже с тем самым огоньком, который говорил: «Я еще всем вам устрою». И чувствовала, как внутри потихоньку отпускает. Тот самый страх, что сидел под ребрами все эти дни, постепенно выветривался. Не полностью, конечно, но хотя бы переставал душить.
Они почти не говорили. Алена не умела в чувства, а Надя не умела их принимать. Но в тишине, в этом больничном запахе хлорки и таблеток, они понимали друг друга без слов. Это, наверное, называется семейной телепатией. Или просто привычкой. Когда ты столько лет в одной лодке, грести согласованно получается даже без команд.
Космос же был ее верным телохранителем и по совместительству раздражающим фактором. Он каждый раз увязывался за ней, вставал у окна, прислонялся плечом к косяку и делал вид, что он тут вообще случайно, проходил мимо. Приносил цветы. Такие, знаете, нелепые. Яркие. Которые в больничной палате смотрятся как слон в посудной лавке. Но Алена молчала. Потому что если бы она сказала, что это перебор, Космос обиделся бы. А она устала ссориться.
И тут началось представление. Медсестры, эти белые мышки в накрахмаленных халатах, словно с цепи сорвались. Они плавали вокруг Космоса, как мотыльки вокруг лампочки, которая еще не перегорела. Задерживались у палаты дольше, чем требовалось. Поправляли капельницы, которые и так висели ровно. Делали записи в историях болезни, которые можно было сделать на посту. И улыбались. Такими профессиональными улыбками.
Одна особо настойчивая, с пшеничными волосами и глазами как у коровы с афиши, даже принесла ему кофе. В пластиковом стаканчике. С сахаром. Хотя он не просил. И даже не хотел, судя по его лицу.
Алена наблюдала за этим балаганом с чувством человека, который смотрит на горящий дом, но знает, что пожарные уже в пути. Она не ревновала. Честно. Просто констатировала факт: мужик, который еп, и она не собирается ни с кем им делиться, даже с медсестрами с голубыми глазами.
Поэтому она подходила к сестринскому посту, брала историю болезни, которую ей никто не давал, и начинала ее листать с таким видом, будто искала ошибки. Ошибок, разумеется, не было. Но медсестры начинали нервно хихикать. А потом Алена садилась на край Надиной койки и начинала задавать вопросы. Про режим, про лекарства, про прогнозы. Задавала их таким тоном, что любая попытка флирта казалась кощунством. Медсёстры ретировались, а Космос смотрел на Алену с таким выражением, будто она только что выиграла войну в одиночку. А может, так оно и было.
Надя, конечно, все видела. И в уголках ее губ каждый раз появлялась та самая, едва заметная усмешка. Но она молчала. Потому что у нее своих проблем хватало.
Главная проблема, как вы уже догадались, звалась Витя Пчплкин.
Он приползал каждый вечер. После того, как больница официально закрывала двери для посетителей. Проникал через чёрный ход, подкупал санитаров или просто давил своим внушительным видом. Садился рядом с Надей, молчал, перебирал ее пальцы и смотрел. Смотрел так, будто боялся, что она снова исчезнет. В дым, в туман, в Лондон.
Алена старалась не попадаться им на глаза в эти минуты. Это было не ее. Это было что-то слишком личное, слишком интимное. Как чужой дневник, который ты случайно открыл и теперь не знаешь, куда девать глаза.
И вот теперь Надя выписывалась. Она была, без преувеличения, счастлива. Насколько это слово применимо к Орловой. Счастлива в своем, орловском стиле: без улыбок до ушей, без прыжков и визгов. Просто глаза стали ярче, движения быстрее, а голос нетерпеливее.
Единственный минус, который она видела, это то, что она едет к Пчелкину
Алена молча складывала вещи в пакеты какие-то пыльные, немодные, как у беженцев. Она не спрашивала, почему не к ней. Она и так знала. Потому что Пчелкин настоял. Прижал своим авторитетом и сказал: «Со мной будет безопаснее. Ореховские не сунутся. Я тебя не отдам». И Надя, которая обычно решала все сама и никому не позволяла указывать, на этот раз уступила. Без спора. Без обычных колкостей. Без «я сама знаю, что мне делать». Просто кивнула. И в глазах ее стало чуть меньше льда, а чуть больше того, что называется капитуляцией. Алена заметила. И снова промолчала. Потому что это была не ее война. Или потому, что боялась, что если начнет говорить, то скажет что-то вроде: «Ну наконец-то, идиоты».
Она смотрела, как Надя пытается надеть пальто - одной рукой, неловко, чертыхаясь про себя, потому что боль в плече еще не прошла. И внутри поднималось что-то теплое, но с горьким привкусом. Сестра уходила. Не в Лондон, слава всем богам. Но уходила. И почему-то это было почти так же больно, как три года назад. Только тогда была неизвестность, а теперь дурацкая ревность, смешанная с облегчением.
- Позвони, - сказала Алена, когда Надя уже стояла на пороге. Коротко, без лишних слов. Все равно все сказано. - Если что.
- Конечно, - ответила Надя, и в ее голосе не было ни капли той привычной стали. Была усталость. Было облегчение. Было что-то ещё, что Алена не могла разобрать.
***
Теперь начиналось самое главное и самое опасное. Алена чувствовала это кожей, то самое напряжение, когда план только начинает обретать очертания, но еще не окреп и может рухнуть от любого неосторожного движения. Ей нужно было собрать все документы об Ореховских. Все их бизнесы, точки, активы. Все, что попадало в поле зрения их оперативной работы. Все это следовало аккуратно упаковать в папочку и передать Орловой, чтобы та уже решала, как именно они будут раскалывать этот орех.
Честно говоря, Алене такие задачи нравились куда больше, чем сидеть и разбирать договоры, где каждая запятая стояла не на своем месте, зато сумма отката была прописана жирным шрифтом. Там, в бумажках Белова, все было предсказуемо до тошноты: схемы, цифры, подписи. А здесь дышало живой опасностью. Здесь можно было почувствовать себя охотником, а не штатным юристом при бандитском бароне.
Папка на столе пухла с каждым часом. Сергей, ее верный помощник, который, кажется, стал настоящим мастером по поиску компромата, таскал из архива все, что могло иметь хоть какое-то отношение к Ореховской ОПГ. Результаты наблюдений, списки предполагаемых точек, старые ориентировки, все шло в дело.
- Давай, Сережа, копай, - процедила Алена, перебирая очередную стопку.
Она сосредоточенно водила пальцем по строчкам отчетов, выцепляя знакомые фамилии. Ореховские, в отличие от многих других банд, старались выглядеть прилично. Контроль над южными рынками, кооперативы, где они сдирали дань, это было их хлебом. Сильвестр, их покойный ныне главарь, был известен своей любовью к легализации. Он вкладывал деньги в недвижимость в Испании, отмывал их через банки, стараясь придать бандитской грязи налет респектабельности.
Однако среди этих роскошных схем и законных (на первый взгляд) активов, Алена выудила кое-что поинтереснее. Упоминания о контактах с определенными личностями из Средней Азии. Пометки оперативников о поставках «сырья».
- Вот оно, - протянула она, закуривая сигарету и выпуская дым к потолку.
Ореховские, оказывается, имели свой интерес к наркотикам. Чистый героин шел через их каналы, и Москва в те годы захлебывалась в этом потоке. Это было не просто крышевание торговцев, это была прямая вовлеченность. А это уже совсем другая статья, совсем другая ответственность. И тут Алене стало жутко интересно, как на это посмотрит Фархад, когда узнает, что его «деловые партнеры» решили не делить рынок?
Она откинулась на спинку стула, чувствуя, как в груди разрастается холодок азарта. Это был не просто компромат. Это была бомба, которую они могли взорвать в нужный момент. Вопрос только в том, хватит ли у них смелости это сделать и не взорвутся ли они сами на ее осколках.
Сергей принес очередную папку, и Алена углубилась в чтение, уже не замечая, как за окном давно стемнело. Ей нужно было закончить эту мозаику. Собрать все воедино. И тогда, возможно, они нащупают лазейку, которая позволит им не просто выжить, но и ударить первыми.
Перед ней лежала очередная папка, и она, как опытный следователь, начала систематизировать информацию в уме. Сергей, хоть и работал без лишних разговоров, был неоценим. Алена смотрела на его склоненную голову и думала, что без него копаться в этих дебрях было бы в разы сложнее. Но сейчас было не время сантиментов, нужно было аккуратно, незаметно для других, вытянуть все, что можно.
Вскоре в ее взгляд упал на документы, подписанные старым, еще советским шрифтом. Это были сведения о связях Сильвестра с предприятиями, которые через подставные лица поставляли химреактивы. Алена знала, что на постсоветском пространстве часто использовались химические заводы для синтеза наркотиков. Это было элегантное и крайне опасное направление. Гениально. Огребать деньги на производстве стройматериалов и одновременно потворствовать убийству людей наркотиками. И ведь чинно, благородно. Она понимала, что у нее в руках не просто оперативная сводная, а ключ к шантажу или, на худой конец, к срыву планов. Но было одно «но»: если они сейчас начнут использовать эту информацию, то могут вспугнуть более крупную рыбу, ту самую, что плетет паутину из Таджикистана.
Алена не знала, хватит ли у нее времени, чтобы закончить мозаику. Но внутри происходил перелом. Она, привыкшая быть расчетливым стратегом, вдруг поймала себя на мысли, что ей не безразлично. Она хотела сделать больно Ореховским, потому что они пытались уничтожить ее сестру.
Она глотнула остывшего чая и отодвинула чашку.
- Сергей, - голос ее был тихим, но он тут же поднял голову. - Копни-ка вот это. - Она ткнула пальцем в бумаги с упоминаниями о связях с Душанбе.
Сергей молча кивнул и забрал папку. Алена знала: он не подведет. Он умел не задавать лишних вопросов и делал свою работу качественно.
Оставшись одна, она встала и подошла к окну. В черном стекле отражалась одинокая фигура в форме. Ей предстояло решить, использовать ли наработанное против Ореховских сейчас, отомстить за Надю, или подождать, пока эта информация вольется в общую картину и позволит обезглавить всю гибнущую систему разом.
Слишком много переменных. Но и сидеть сложа руки нельзя.
Она почувствовала, как в душе закипает та холодная, безжалостная злость, которую она так ценила. Она больше не будет просто реактивным звеном. Она начнет действовать на опережение.
Вернувшись к столу, Алена взяла ручку и начала делать пометки прямо в докладах. Она продумывала первые шаги, которые позволят Наде, Витьке, Космосу и остальным перейти в контрнаступление. Время шло к полуночи, но Алена не замечала его хода. Она чувствовала, что рождается нечто новое и это новое пугало ее саму. Она словно становилась частью того самого криминального мира, который невзлюбила еще в детстве. Но выбора не было.
Короче, следующим этапом было приставить к своей же халупе больше братвы. Потому что Ореховские, заразы, народ мстительный, как тайфун после отпуска. А значит, под угрозой в первую очередь сама Алена, Наташка и мать, которая в своем особняке сидит как в мышеловке. Да и Васнецова себя уже не помнила от страха за Светлану Алексеевну, хотя внешне, конечно, держала лицо. Ее мать женщина с железными яйцами, но против пули и фугаса даже сталь не всегда выдерживает.
В собственной квартире на Строителей у Алены уже дежурил Журавль. Мужик, которого она, можно сказать, сперла из охраны матери. А к Светлане Алексеевне отправила бойцов посерьезнее, из тех, кто в свое время с Орловым еще в разборки ходил и в живых остался. Журавль это, конечно, отдельная песня. Парень он хороший. Работает на семейство Орловых столько, сколько себя Алена помнит. То есть со времен, когда она еще папу в последний путь провожала. Журавль тогда молодым был, прибился к их дому, потом Крестный его приметил. Сейчас ему под сорок, а выглядит на все пятьдесят: лицо в морщинах, как географическая карта боевых действий, взгляд с прищуром, вроде как все время что-то высматривает. Нос с горбинкой, что придает ему сходство с хищной птицей, отсюда и кличка. Сам он молчаливый, как партизан. Слова лишнего не скажет, зато стволом орудует так, будто тот от рождения к руке прирос.
В ее прихожей он чувствовал себя как дома. Курил в форточку, пил бесконечный растворимый кофе и слушал радио «Шансон». Алену он из за это люто раздражал, но она терпела, потому что с Журавлем под боком спала спокойнее, чем с любым другим из нанятой шушеры. Он не задавал вопросов, не лез в душу, просто сидел на табуретке в углу и ждал, когда враг объявится, чтобы сделать то, что умел лучше всего.
А остальных бойцов, тех, что к матери отправили, Алена отбирала сама. Это были уже не матерые волки вроде Журавля, а крепкие середнячки из бывших военных, отставников спецназа, которым надоело грызть армейский паек за копейки. Она встречалась с каждым лично. Смотрела в глаза, задавала дежурные вопросы, проверяла документы. Внешне обычные мужики, ничего особенного. Но знала, что за их спокойными лицами скрывается та же самая выучка, которую в свое время вколачивали в нее в Академии. Только физика у них получше.
Она не хотела думать, что может пойти не так. Но Васнецова была обязана все предусмотреть. Даже то, что однажды где-то ее план даст трещину. А пока сидеть на кухне, перебирать бумаги, слушать, как Журавль смолит одну за другой, и делать вид, что жизнь продолжается. А она продолжалась. Но с каждым днем все настойчивее стучалась в дверь, как участковый после пьяной драки.
На улице был самый обычный день. Серый, промозглый, но все же день. Дождь, кажется, решил взять паузу, и Алена даже позволила себе выдохнуть, глядя на мокрый асфальт из окна машины. Она ехала в офис к Белову, чтобы забрать парочку крепких ребят и поставить их около своего подъезда. Ибо береженого бог бережет, а Васнецова привыкла перестраховываться там, где другие надеются на авось. Один Журавль, даже такой зубастый, хрен бы справился, если Ореховские решат нанести визит вежливости с автоматами наперевес.
И тут телефон завибрировал в кармане. На экране высветилось имя Надя. Алена приняла вызов, готовясь к очередному раунду сестринских разборок.
- Ален, ты можешь приехать? - Голос Нади звучал ровно, даже деловито, но в этой деловитости чувствовалась какая-то странная настойчивость. - Надо дела обсудить. Серьезно. Прямо сейчас.
Дела? Какие, нахрен, дела у человека, который только что из больницы с дыркой в плече? Она там что, решила снова завоевывать мир? Или просто от безделья с ума сходит у Пчелкина в берлоге?
- Надь, я сейчас занята, - ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. - Мне надо к Белову заехать, ребят забрать. Охрану к дому приставить. Ореховские знаешь ли, не дремлют.
- Ален, пожалуйста, - Надя вдруг стала умоляющей. Вот это было новостью. Орлова и умоляет? Не приказывает, не требует, а просит, будто ребенок, который хочет мороженого. - Приезжай. Я тебя как человека прошу. Обсудим все. Я без тебя тут с ума сойду честное слово, а?
Алена усмехнулась.
- Ладно, - вздохнула она. - Через пару часов буду. Как освобожусь.
Она отключилась и снова сосредоточилась на дороге. Офис Белова был уже рядом.
Она свернула к знакомому зданию, припарковалась на привычном месте. «Курс-Инвест» встретил ее мертвенной тишиной, хотя рабочий день был в самом разгаре, и только в кабинете Белова горел свет, да пара теней маячила в коридоре. Алена поднялась на второй этаж, даже не поздоровалась с охранниками - свои, не до сантиментов.
В кабинете, кроме Саши, сидел и Витя. Пчелкин, собственной персоной. Разумеется, без него никуда. Он теперь вообще везде, куда ни плюнь нос свой сует. Сидел на диване, развалившись, нога на ногу, и смотрел в телефон с таким видом, будто решал судьбы мира. Увидев Алену, он поднял голову, и на его лице появилось это привычное, немного нахальное выражение.
- О, Васька, - протянул он, даже не вставая. - Жива? А то мы тут волновались, не замочили ли тебя ночные мстители.
В его голосе сквозила привычная ирония, но Алена заметила, как дернулся его глаз. Не от нервного тика, а от того, что он и правда переживал. Или притворялся. С Пчелкиным никогда не угадаешь. Но Васнецова была не в том настроении, чтобы разгадывать его ребусы.
Она подошла к столу Белова, игнорируя Витю, и обратилась к Саше:
- Мне нужны двое. Адекватных. Которые не боятся темноты и умеют стрелять не в потолок.
Белов кивнул, даже не спрашивая, зачем. Он вообще последние дни был странно молчалив, будто что-то переваривал в своей квадратной голове. Черт его знает, может, тоже просчитывал варианты.
А Витя не унимался.
- Слышь, Васнецова, ты бы еще броневик себе заказала. Или сразу танк. С пушкой. Чтоб все видели, кто в доме хозяин.
Она резко обернулась, и ее взгляд, казалось, мог прожечь дыру в его самоуверенной физиономии.
- Вить, ты бы лучше за своей Надькой присматривал, пока она опять в какую-нибудь передрягу не влезла. Она мне только что звонила, умоляла приехать. Видимо, твоя забота ее уже достала.
Пчелкин поджал губы. На мгновение показалось, что он собирается огрызнуться, но потом он только хмыкнул и отвел взгляд. Алена знала, что он чувствует себя виноватым. Или нет? С этим типом никогда не разберешь.
- Ладно, - буркнул он. - Приезжай, конечно. Только ей нервы не мотай, а то она меня потом... ну ты поняла.
Алена кивнула, не дожидаясь дальнейших колкостей, и вышла из кабинета. В коридоре Белов уже представлял ей двух хмурых парней в черных куртках одинаковых, как две капли воды. Она бегло осмотрела их, задала пару контрольных вопросов про оружие, про опыт, про реакцию на нестандартные ситуации. Те отвечали односложно, но по глазам было видно, не дураки.
- Работаете посменно, - коротко бросила Алена. - Один у подъезда, второй в машине. Без самодеятельности.
Парни кивнули, и она направилась к выходу. В машине, уже с двумя телохранителями на заднем сиденье, она думала о том, что жизнь странная штука. Еще пару лет назад она бы на дух не переносила этих крепких молчаливых мужчин с одинаковыми лицами. А теперь они ее единственная гарантия того, что она доживет до следующего утра.
Она усмехнулась и нажала на газ. Впереди был разговор с сестрой. И, судя по всему, не самый простой.
Алена прекрасно понимала: они с Надей скреплены судьбой, руками и ногами, как сиамские близнецы, только более функциональные. Не отходя от главного: Алена все же явилась. Явилась в служебной форме, в пальтишке, наброшенном поверх кителя, с папками в руках, и увидела, как Надя, эта железная леди, которая даже в больнице с пулей в плече командовала санитарами, едва не запрыгала на месте, как ребенок, увидевший долгожданную игрушку, но вовремя взяла себя в руки, потому что статус не позволяет. Вместо прыжков широкая, искренняя улыбка, впервые за последние несколько дней.
- Рассказывай, - тянет Алена, скидывая каблуки, которые, честно говоря, надоели ей еще на подходе к подъезду - цокать по асфальту этими колымагами, будто она не старший лейтенант, а фокусница в цирке. Туфли с глухим стуком встречаются с паркетом, и она, босая, вот оно, счастье, проходит в зал, разглядывая знакомое, но оттого не менее впечатляющее убранство. Квартира Пчелкина, мать его. Богато, вычурно, с претензией. Хозяин, видимо, считает, что деньги отмываются лучше, если их интерьером обставить.
Надя открывает рот, собираясь начать доклад, воздух набирает в легкие, слова готовы выстроиться в стройную очередь, как вдруг Алена, не спрашивая разрешения, не интересуясь мнением присутствующих (а присутствует, собственно, только Надя и ее больная рука), направляется к шкафчику, которого она раньше не замечала. Видимо, Витькины закрома. Оттуда она достает бутылку. Красивую, пузатую, с благородной этикеткой и темно-янтарным содержимым, которое даже на вид обещает если не счастье, то хотя бы временное забытье и приятное тепло в области желудка. Коньяк. Очень дорогой, судя по всему. Из тех, что стоят как половина её зарплаты, а может, и все две трети. И не церемонясь, Алена откручивает пробку.
- Ты че делаешь-то? - ошарашенно смотрит на нее Надя, осторожно присаживаясь на диван.
Алена почти слышит, как в голове у сестры проносится мысль: «Витя вернется и открутит голову.». Коньяк-то хороший. Из таких запасов не пьют без спроса. Но Алене сейчас плевать. Плевать на Витькины коллекции, на его будущее возмущение, на то, что он там себе подумает.
- Этот твой Виктор Палыч мне мозги сделал так, как Игорь Леонидович за недельную службу не делает, - бросает она и опрокидывает прямо с горла.
Горячая янтарная жидкость обжигает горло, разливается теплом по пищеводу, и Алена чувствует, как напряжение, копившееся днями, начинает понемногу отпускать. Коньяк, конечно, не панацея, но временное облегчение уже благо.
Надя таращит глаза. Алене даже смешно становится. Это ж насколько Витя накосячил, чтоб такую тотальную дезинфекцию Васнецова проводила, да еще и на службе? Чтоб она, которая обычно держит лицо железобетонно, не позволяет себе лишнего ни при каких обстоятельствах, вот так, с ходу, прикладывалась к коньяку прямо с горла.
- Ну дела... - выдавливает из себя Орлова.
Алена не отвечает. Коньяк, словно трофей, добытый в неравном бою с Пчелкинской запасливостью, она ставит на журнальный столик подальше, но не настолько, чтобы нельзя было дотянуться в любой удобный момент. А сама, без лишних церемоний, кидает папку. Красивую, в кожаной обложке с тиснением, на стол рядом с диваном. Папка шлепается с тяжелым, увесистым звуком набита под завязку. Все, что смогла найти. Все, что было под рукой. Все, до чего дотянулись ее оперативные щупальца.
Надя смотрит на папку. Выдерживает паузу. А потом быстро, почти хищно, притягивает к рукам. Алена наблюдает и думает, что, наверное, это правильно. Что информация, которую она собрала, будет полезной. Что сестра сделает с ней то, что нужно. И что она, Алена, со своей стороны, сделала всё, что могла.
Вообще-то Алена человек слова. Редкая порода в их кругу, где слова часто разлетаются быстрее, чем деньги на воровской сходке. Сказала - сделала. И сделала даже лучше и больше, чем требовалось. Интересно даже, если бы Надя не являлась ей сестрой, так же благосклонно относилась бы? Или послала бы на три коротких, но емких буковки с барского плеча? Наверное, посыл был бы именно такой. Скорее всего. Ну, в общем-то, хорошо, когда у тебя сестрица умелица, удалица, да твоя личная красавица с допуском к архивам.
В папочке информация деликатная. Сложно доставаемая. Опасная. Пахнущая типографской краской и большой кровью. Но с учетом Аленкиной должности достать ее, как выяснилось, проще простого. Ну, по крайней мере, Наде так сказали. Как именно Алена добывала папку, она не уточняла, да и Алена бы не факт, что рассказала все свои секреты.
Короче, мысль была какая: найди-ка мне, Алена, по Ореховским да Солнцевским досье. Все, что есть, все, что можно, все, что под руку попадется. И она нашла. Собрала. Притащила. Разобраться с ней легче, чем достать, наверное. Потому что Надя впивается в бумаги с той самой въедливостью, которой их научил отец. Несколько раз листает туда-сюда, рассматривает, сверяет. И всё стычка к стычке сводится.
- Васька, ты...
- Лучшая, любимая, умная, слегка хитрая, смекалистая и главное с хорошей, удобной должностью... знаю. - Алена улыбается, и Надя улыбается в ответ. И девушки уже по полной смеются, и в этом смехе облегчение, и какое-то сумасшедшее единение.
Надя, кажется, готова ее расцеловать. Ну, хотя бы обнять по-человечески, по-сестрински, со всем тем теплом, которое обычно прячется в закромах души. И даже тянется это сделать, перегибаясь через столик, забыв про больную руку.
Но Алена, даже не вставая с кресла, ловким, отточенным годами службы движением возвращает ее обратно на диван. Профессиональная хватка, ничего не скажешь, мягко, но непреклонно, так, что не возникает даже мысли о сопротивлении.
- Коньяк его выпьем? - Алена хитро улыбается, кивая на бутылку.
Надя подхватывает. Надя охотно кивает.
- Выпьем.
Алена быстро ставит бокалы на стол она, надо отдать ей должное, знает, где что лежит в этом чужом доме, ориентируется в чужой кухне не хуже, чем в своей собственной. Наливает в них янтарную жидкость и один бокал толкает к Наде. Тот плещется, совершая опасные кульбиты, но подъезжает ровно.
И девушки наконец с облегчением чокаются. Стекло издает мелодичный звон. Опрокидывают. И откидываются, одна на спинку дивана, другая в кресле. Алена чувствует, как коньяк разливается теплом по телу, как напряжение понемногу отпускает, растворяясь в этом приятном, обволакивающем тепле.
И все же сестра лучше любого мужика. Алена в этом убеждается в который раз и прикрывает глаза, позволяя себе маленькую слабость, расслабиться. Хотя бы на минуту.
Надя раскладывает свой план - быстро, четко, по этапам. Не в общих чертах, а в деталях. Алена слушает, кивает, иногда задает уточняющие вопросы. Знает, что сестра не договаривает. Чувствует. Но не лезет. Потому что у каждой свои секреты, и не в ее правилах вытаскивать их на свет, если их не просят. Если Надя что-то умалчивает значит, так надо. Значит, эта информация может навредить. Или просто не пригодится.
Алена не обижается. Она привыкла. И доверяет сестре как себе. Потому что они команда. Всегда были.
Она дает свое согласие. И сама тянется к этому плану, к этой авантере, к этому безумству, потому что Ореховские и ей проблем доставили с избытком. Достали, если честно. Своими выходками, своей наглостью, своей уверенностью в безнаказанности.
Они спелись. Как всегда.
Работать в команде у них получалось хорошо всегда. Одна другую подхватит в трудную минуту, просьбу «одумайся, пока не поздно» обязательно скажет, если видит, что сестра заигралась, и прикроет в случае надобности, не задумываясь ни на секунду.
Алена всегда Надю останавливала. Всегда принимала. Такой, какая есть. С дурью, с характером, с сарказмом и упертостью, но принимала. Ей неважно было, что та сделала вчера, что сделает завтра или сделала только что. Ведь что бы Надя ни натворила, она ее сестра. Кровь. То, что не выбирают, но что определяет все.
А Алена, в свою очередь, знала: Надя готова жизнью поплатиться ради ее благополучия. Не задумываясь, не колеблясь. И если бы когда-то встал выбор, жить той или другой, Надя не раздумывая выбрала бы сестру. Потому что Алена сделала бы то же самое. Потому что сестринство оно посильнее прочей родственной связи.
Алена не сомневалась: друзья уходят. Мужья бросают. Даже дети вырастают и улетают. Но сестра остается. Та, с кем делила комнату, еду, тайны. И в этот раз Алена осталась. Не убежала, не спряталась за служебными обязанностями. Пришла. Выслушала. Согласилась.
- Надь, никому, кроме нас.
Надя кивает. И Алена знает так и будет. Потому что Надя тоже человек слова.
- Я постараюсь сделать то, что ты хочешь. Единственное что... - Алена замолкает, доставая из сумочки пачку «Парламента».
Прикуривает, делает глубокую затяжку. Дым медленно выползает из ноздрей, растворяясь в воздухе.
- Ты мне о своих домыслах сразу, хорошо? - говорит она, глядя на сестру сквозь сизую пелену. - А то как в тот раз с отцом выйдет: ты мне одно, я другое, и в итоге обе в полной жопе. Синхронизация нужна.
Надя молчит. Но Алена видит, что она помнит. И не настаивает. Просто затягивается снова и откидывается на спинку кресла.
Коньяк, сигареты, план. Сестра рядом. Пожалуй, это всё, что нужно для того, чтобы чувствовать себя если не в безопасности, то хотя бы не в полном одиночестве. Алена смотрит, как Надя закуривает жадно, глубоко, прижимая к себе больную руку. И думает о том, что они справятся. Как всегда. Потому что выбора у них нет.