Глава пятнадцатая
Зерна упали в землю, зерна просят дождя.
Им нужен дождь.
Разрежь мою грудь, посмотри мне внутрь,
Ты увидишь, там все горит огнем.
Через день будет поздно, через час будет поздно,
Через миг будет уже не встать.
Если к дверям не подходят ключи, вышиби двери плечом.
Мама, мы все тяжело больны...
Мама, я знаю, мы все сошли с ума...
«Мама, мы все тяжело больны» Кино
Лубянка, как всегда, встречала своих гостей каким-то мертвенным холодом. Здание отдавало чем-то, из-за чего при виде него по спине пробегал холодок, а колени подкашивались, хоть и выглядит солидно. Сюда не хотелось возвращаться, да и находиться здесь, даже если ты работник, тоже вещица не из приятных. Оно внушало страх, даже если ты вроде и честный гражданин. Хотелось уехать отсюда поскорее и в идеале не возвращаться никогда. Но это в идеале, а мы находимся в суровой реальности. И в этой реальности Васнецовой приходилось приезжать сюда чаще, чем ей бы хотелось. А желания, ну вот честно, не было. Ну вы бы видели, какая там вахтерша сидит, одна она внушала чувство страха. Хотя Алена была выше по статусу, а орали на нее иногда как на маленькую девочку. Вот и к чему ей эти все прелести работы в органах? Тут почему все хотели отчитать ее. То по помытому пройдет, то не поздоровается и так далее по списку мелких нарушений, за которые Алене и стыдно не было. Да и вообще была бы ее воля, сюда бы она не приезжала, тут и работают не самые хорошие люди. Вообще хорошими она здесь считала только себя, Сережу и повариху тетю Любу, та ей всегда в столовой накладывала порции чуть больше, чем другим, объясняя, что Алена Евгеньевна уж слишком похожа на ее племянницу. И вкусно, и приятно. А еще девушке здесь не нравилась вечная бумажная волокита, которую она, я напомню, всей душой и сердцем терпеть не могла. А ее было ну слишком много, вот прям через чур. Ну скажите, на кой милость им вечные доклады, там ведь и докладывать нечего, и бумажки эти в итоге идут в мусорку в кабинете подполковника, потому что даже ему было не интересно это читать. Поэтому Васька приезжала сюда исключительно с кислой и недовольной миной и не иначе. Потому что иначе то она и не могла.
В очередной раз она перебирала документы. Папка за папкой, лист за листом, и каждый раз она думала: ну к чему столько бумаг? Введенский разве что пробежится глазами по диагонали, хмыкнет, подмахнет и в архив, пылиться до скончания веков. А она тут сидит, тратит свое драгоценное время, которое могла бы потратить на что-то более полезное. Например, на сон. Но нет, она сидит в этом кабинете, пахнущем пылью и казенным равнодушием, и перебирает чужие грехи.
Очередная папка, отчет по делу о легализации доходов. Алена открыла ее, пробежалась глазами по первым страницам. Ну, классика: фирма-однодневка, цепочка подставных лиц, переводы через счета в прибалтийских банках. Схема старая, как мир, но смотрела она на это уже без всякого интереса. Ее внимание привлекла другая деталь.
Вот, блин, гении. Организовали целую сеть из десятка ООО, наняли бухгалтеров, юристов, прокрутили миллионы. И что? А забыли, что налоги надо платить. Даже если ты отмываешь грязные деньги, будь так добр, заплати государству его законную долю. А они, видите ли, решили сэкономить. И в результате бац! Налоговая пришла с проверкой, все вскрылось, и теперь они сидят и удивляются: «А как же так? Мы же все шито-крыто». Крыто, но не шито. Иголку дома забыли.
Алена усмехнулась, отложила папку, взяла следующую. Здесь было веселее. Дело о незаконной банковской деятельности. Группа товарищей решила, что они умнее всей системы. Открыли подпольный обменник, принимали деньги от населения, выдавали кредиты под бешеные проценты. Все бы ничего, но они решили не мелочиться и начали принимать вклады. И тут же вляпались потому что вклады, это вам не наличку в мешке пересчитать. Тут отчетность, тут контроль, тут клиенты, которые могут прийти и спросить: «А где мои кровные?». И они пришли, спросили и ничего не получили, а потом побежали в полицию. Идиоты. Если уж решил заниматься таким бизнесом, будь добр, обеспечь хотя бы видимость надежности. А то наобещают с три короба, а когда дело доходит до выплат, пустые карманы и билет в один конец.
Вот они, современные Рокфеллеры. Мечтают стать финансовыми магнатами, а не могут даже простейшую пирамиду построить без того, чтобы не рассыпалась. А эти? В подвале, с калькулятором и надеждой на лучшее. Смех, да и только.
Она отложила папку, потянулась за следующей. И тут ее взгляд упал на один документ, который заставил ее даже присвистнуть.
Здесь была статья 159 - мошенничество. Группа граждан, которые создали фальшивый благотворительный фонд. Собирали деньги на лечение детей, на помощь погорельцам, на всё, что только можно придумать. Люди верили, переводили, а деньги оседали на счетах организаторов. Схема работала, пока кто-то из пострадавших не обратился в полицию. И что вы думаете? Они даже не потрудились придумать правдоподобную легенду. Открыли счета на свои же имена, использовали свои же телефоны, свои же адреса. В общем, сделали все, чтобы их нашли в два счета. А один из них, видимо, решил, что он уже олигарх, и начал тратить деньги направо и налево. Купил квартиру в центре, машину последней модели, часы за несколько тысяч долларов. А когда спросили: «А где вы взяли деньги?», он с умным видом ответил: «Заработал». И не смог объяснить, где именно. И понеслось.
Ну серьезно? Ты отмываешь деньги, а потом покупаешь на них все самое дорогое и кричащее? Ты бы еще неоном подсветил и написал на лбу: «Я деньги кстати у вас украл». Квартира в центре, машина, часы это ж как красная тряпка для быка. Все только и ждут, когда такие умники выплывут. И ты выплыл. Поздравляю. Теперь сиди и думай, стоила ли игра свеч. Ты собираешь деньги с людей, которые и так еле сводят концы с концами, и даже не думаешь о том, чтобы замести следы? Ты бы еще с паспортом пришел и сказал: «Здрасьте, я мошенник, возьмите меня». Идиоты. Не жалко их ни капли. Жалко тех, кто поверил. А эти пусть гниют. Поделом.
Она закрыла папку, откинулась на спинку стула. В голове крутилась одна мысль: как же они все похожи. Эти люди, которые думают, что они умнее системы. Которые считают, что их не найдут, не вычислят, не посадят. А потом удивляются, когда оказываются за решеткой.
Вот и Надька такая же. Думает, что она всех переиграла. Что спрячется в отеле, под чужим именем, и всё будет хорошо. А потом? Потом она тоже ошибется. Где-нибудь в мелочи. В какой-нибудь дурацкой детали, которую не учла. И тогда все полетит к чертям.
Она вздохнула, посмотрела на стопку папок. Еще три. Потом можно будет уйти.
Она взяла следующую папку и открыла ее. На первой странице статья 174. Легализация. Опять. Алена усмехнулась и начала читать.
Ее прервал Сергей. Ворвался как вихрь в кабинет, довольный, улыбка как у кота, который сметаны наелся. Таким она его давно не видела, в последний раз, когда она ему чуть больше заплатила, мини-премия за хорошую работу. Он, наверное, только деньгами теперь и улыбался.
— Что, Павлов? — не отрываясь от документов, Алена протянула его фамилию, как будто пробую ее на вкус. — Довольный такой? Не уж-то покидаешь обитель добра и чести?
Она хмыкнула. Назвать Лубянку обителем добра и чести - это сильно. Звучит как что-то из раздела фантастики, примерно. Немного не сходятся факты, но это не сильно важно.
— Нет, к сожалению. — Сережа, улыбаясь, прошел дальше в направлении стола старшего лейтенанта. — Я сегодня иду в ресторан с одной интересной дамой и хотел спросить совет.
Павлов и дама? Вот так новость! Если бы Васнецова сейчас пила или ела, то явно бы подавилась. Она вообще не интересовалась личной жизнью подопечного. Не ее дело, да и какая ей вообще разница, с кем он там спит. Он работу выполняет, она ему платит. Душевные разговоры в работу Алены и Сережи не входило.
— Что ж, обратился ты явно не по адресу. Я, знаешь ли, в делах сердечных разбираюсь так же, как и балет танцую.
— Ален, ну ты же девушка. Вот как мне ее удивить?
Удивить. Странное на самом деле чувство, удивление это. Удивить можно по-разному. Ну вот Алена удивилась, когда сестры вернулись, или, например, когда покушение на Сашку было. А вот еще когда Орлова убили, там удивлению предела не было.
— Если не придешь, ты ее сильно удивишь.
— Алена! — он воскликнул с неприкрытым возмущением и явным удивлением, отчего Алена засмеялась и отложила бумаги.
Алена не считала Павлова своим другом. Они были коллегами, хорошими знакомыми, но уж точно не друзьями. Оттого его просьба казалась ей весьма неуместной, но к Сережке она прикипела, и, возможно, даже когда-нибудь они и будут друзьями, но сейчас, видимо, главной задачей было помочь Сергею Витальевичу удивить его даму сердца. Ну или не сердца, а даму на одну ночь, что, впрочем, Васнецову особо не волновало.
Она откинулась на спинку кресла разглядывая своего помощника, который стоял перед ней с таким видом, будто от ее ответа зависела судьба всего человечества. О чем он ее спрашивает? О романтике? О чувствах? Она старший лейтенант КГБ, а не сваха из брачного агентства. Ее задача вычислять преступников, а не придумывать, куда сводить двух влюбленных идиотов.
— Слушай, Павлов, — она взяла со стола ручку и начала крутить ее в пальцах, — удивить женщину это тебе не рапорт подписать. Тут тонкая материя. Но раз ты пришел именно ко мне, значит, других вариантов у тебя просто нет. Ладно, просвети, что за дама?
Сергей замялся, переступил с ноги на ногу, и Алена заметила, как он покраснел. Ну надо же. Взрослый мужик, оперативник, а краснеет, как школьник. Милота, блять.
— Ее зовут Ирина, — начал он, и голос его стал каким-то неуверенным, почти робким. — Она работает в библиотеке. Понимаешь, она не из нашей среды. Интеллигентная, начитанная, тихая. Я не знаю, как ее удивить, чтобы она не подумала, что я ну…
— Что ты бандит с большой дороги? — закончила за него Алена, усмехнувшись. — Поздно, Павлов. Ты работаешь в КГБ, это уже диагноз. Но ладно, давай попробуем.
Интеллигентная, начитанная, тихая. И что она в нем нашла? В этом здоровом лбе, который вечно носит один и тот же пиджак и боится лишний раз слово сказать, чтобы не нарушить субординацию. Но, с другой стороны, бабы любят таинственных мужчин. А Сережка тот еще секрет.
— Цветы? — предложила она, хотя сама понимала, что это банальность.
— Цветы я и так куплю, — отмахнулся Павлов. — Нужно что-то необычное. Запоминающееся.
— Запоминающееся, — задумчиво повторила Алена, откладывая ручку. — Слушай, если хочешь запомниться, подари ей что-нибудь, что связано с ее увлечениями. Она же библиотекарь. Может, редкую книгу? Только не «Преступление и наказание», это мы и так каждый день читаем.
Сергей посмотрел на нее с надеждой, как щенок на кусок колбасы.
— А где такую взять?
— Павлов, ты оперативник или кто? — Алена вздохнула. — Найди. Через знакомых, через связи. В конце концов, у нас в архиве полно раритетов. Я, конечно, не призываю тебя ничего красть, но можно и поспрашивать.
Интересно, а что бы ей подарил Космос, если бы хотел удивить? Наверное, свою пьяную рожу с синяком и бутылку коньяка. И это, кстати, было бы самым запоминающимся подарком в ее жизни. Хотя нет, не подарком. Признанием.
— А еще, — продолжила она, — своди ее не в ресторан. Своди ее туда, где она никогда не была. В планетарий, например. Или на выставку. Или в театр. Только не в этот дурацкий «Арагви», где все эти бандиты и их подружки. Иначе она точно решит, что ты из их среды.
Сергей слушал внимательно, кивая.
— Планетарий, — повторил он, как будто запоминал. — А она не подумает, что я слишком серьезно настроен?
— Павлов, — Алена встала, подошла к окну, — если ты будешь бояться, что она что-то подумает, ты никогда ничего не добьешься. Иди и делай. И не забудь про книгу.
— Спасибо, Ален, — Сергей уже разворачивался к двери, но она его остановила.
— И еще, — сказала она, не оборачиваясь. — Не вздумай ей врать. Не о работе, не о себе. Если она поймет, что ты ей врешь, все. Конец. Интеллигентные бабы этого не прощают. Поверь мне, я знаю.
Она знала. Потому что сама врала. Всем. Введенскому, Сашке, Космосу. Даже себе иногда. Но Наташа, та самая интеллигентная и тихая, она же не врала. И это подкупало. И бесило одновременно.
Сергей кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Алена осталась одна. Еще и свахой заделалась. Чего не сделаешь ради того, чтобы не слышать его нытья.
Она взяла следующую папку, но мысли были уже не о документах. О Космосе, о Наде, о том, как трудно быть женщиной в этом мире, где все решают мужчины. И о том, что, наверное, никогда не научится давать дельные советы, потому что сама в любви не разбирается.
Следующим пунктом назначения был снова «Курс-Инвест». Нет, ну вот в жизни Алены ни черта не меняется, даже после приезда сестер. Она как ездила туда-сюда, из Лубянки к Белову, а от Белова на Лубянку, так и ездит. Разнообразия никакого. А вот правда в том, что и ездить ей некуда. Дачи нет у нее, времени чтобы куда нибудь на моря свалить тоже нет. Остается куковать в Москве в море бумаг и отчетов. Вот щас уехать бы куда нибудь, да хоть в санаторий. Олька как то заикалась про какой то в Сочи “Металлург”. Красивое здание, находится около моря. Прелесть!
Алена закрыла глаза и представила. Белое здание с колоннами, пальмы, запах соли и йода. Никаких тебе мраморных полов Лубянки, никаких перегаром провонявших коридоров «Курс-Инвеста». Только море, солнце и идиотская зарядка под руководством бодрой пенсионерки в белой шапочке. Потому что в санатории все по расписанию. Подъем в семь, завтрак в восемь, лечебная физкультура в девять, а потом электрофорез или еще какая-то хрень, которую тебе пропишут, чтобы ты чувствовала себя не просто отдыхающей, а проходящей курс омоложения. Иронично, да? Она, старший лейтенант Васнецова, которая всю жизнь только и делает, что стареет быстрее срока, будет лежать под капельницей и делать вид, что это помогает.
Представила. Лежит на шезлонге, рядом какой-нибудь мужик с пивным животом и в плавках, которые уже видали виды. Он читает газету «Труд» и пьет нарзан. А она смотрит на море и думает: «Господи, зачем я сюда приехала? Тут даже выпить нормально нельзя, потому что заведующая, тетя Зина, будет делать замечания». А тетя Зина это местный Введенский, только в халате и с клизмой наперевес.
Она усмехнулась. В «Металлурге», наверное, и правда хорошо. Там есть столовая, где кормят по расписанию: компот, котлета, пюре и «воздух». И это «воздух» не фигура речи, а реальное блюдо, которое подают под видом диетического десерта. И все это надо есть под присмотром медсестры, которая следит, чтобы ты не схватила лишнюю булку. Потому что в санатории худеют. Или не худеют, а просто делают вид, что заботятся о здоровье. А на деле это просто способ вытянуть деньги из наивных граждан, которые думают, что море и сосны вылечат их больную печень после новогодних возлияний.
Но черт возьми, как же хочется туда. Хочется проснуться не от будильника, а от крика чаек. Хочется выйти на балкон и увидеть не серую стену соседнего дома, а бескрайнюю синеву. Хочется забыть о том, что такое «оперативная сводка», и вспомнить, что такое «роман с картошкой фри». Потому что в санаториях, наверное, есть картошка фри. Или нет? Может, там только диетические котлеты? Господи, какая разница. Главное не думать о бумагах.
Она представила, как идет по набережной. Ветер треплет волосы, солнце слепит глаза. Мимо проплывают люди счастливые, беззаботные, которые не знают, что такое «отмывание денег по сто семьдесят четвертой». Они думают, что жизнь это отпуск, море и загар. А жизнь это работа. Бесконечная, нудная, выматывающая. И даже в отпуске она, Васнецова, будет думать о том, что там, в Москве, без нее все развалится. Что Космос опять напьется, Пчелкин устроит скандал, а Белов подпишет какие-нибудь бумаги, которые потом придется расхлебывать ей.
Вот поэтому она и не едет. Потому что не может. Потому что без нее этот чертов балаган развалится к чертям собачьим. А она если не единственная, то одна из немногих, кто держит все на плаву. Кто перебирает бумаги, кто решает проблемы, кто утирает сопли всем этим идиотам. И если она уедет, даже на неделю, то вернется в руины. В прямом смысле.
Она вздохнула, припарковалась у «Курс-Инвеста» и выключила двигатель.
Мечты. Все это мечты. А реальность вот она. Серая, пыльная, прокуренная. И никуда от нее она не денется.
Она вышла из машины, хлопнула дверцей и направилась ко входу. В голове крутилась одна мысль: «Металлург». Красивое здание. Море. Пальмы. И тетя Зина с клизмой.
Когда-нибудь она туда поедет и никого не возьму. Ни Космоса, ни Надю, ни Белова. Поедет одна. И будет лежать на шезлонге и смотреть на море. И плевать ей будет на все. На все эти бумаги, на все эти разборки, на всех этих идиотов. Только море, солнце и Алена. Но когда это будет? Через год? Через десять? Или никогда? Скорее всего, никогда. Потому что такие, как она, не умеют отдыхать. Они умеют только работать. И умирать на работе. В прямом смысле.
Она толкнула дверь и вошла. В лицо ударил запах дорогого табака и дешевых духов. Навстречу вышла Люда, секретарша, и улыбнулась.
— Алена Евгеньевна, вас Валерий Константинович искал.
— Спасибо, Люд, — буркнула Алена и направилась в кабинет. В голове все еще плескалось море. Но с каждым шагом оно отступало, уступая место реальности. Серой, пыльной, прокуренной реальности. Которую она так ненавидела. И без которой не могла жить.
В кабинете снова бумаги и договоры, сегодня она сделает только самое важное, остальное оставит на потом когда сил будет больше. Не успев даже пальто снять Алену потревожил стук в дверь, в этом заведении так делают только два человека Люда которая вряд ли сейчас зайдет и Валера. После громогласного «Входите» зашел Филатов.
Валера будто бы был отстранен от всех этих вечных разборок. Ну, точнее, внешне по нему и не скажешь, что тот бандит. Он был всегда таким правильным, что ли. Она ценила в нем это, а еще его преданность и честность. Ценила острый ум и собранность. А самое главное, его спокойствие в любой ситуации. Он никогда не давал советов, когда его не просили. Он выслушивал, молча кивал и говорил что-то, что оставалось в голове надолго, почти всё сказанное им было «на подумать». То, о чем ты размышляешь, лежа в кровати перед сном или в моменты сильной нервотрепки. Он не советовал, он направлял. Говорил так, чтобы ты сам пришел к нужному выводу, делал так, чтобы человек сам нашел выход из проблемы, с которой он к нему приходит.
— Почему не сказала, что Надя приехала? — он первый нарушил тишину. И вроде вопрос не звучал как недовольство или еще что нибудь, но Васнецовой стало стыдно.
Она не могла рассказать. И ей не было стыдно, что она не сообщила Космосу или Вите, даже маме. А вот Фил… За это было стыдно. Как будто она не что то не рассказала, а предала.
— Орлова запретила.
Он молча кивнул и посмотрел на нее таким испытывающим взглядом, как будто она снова в школе и ее отчитывают за то, что она с урока сбежала. Она ненавидела этот взгляд, он означал, что Валера принимал решение. А каким оно будет никто не знал, от этого становилось еще страшнее.
— Понял. — кротко ответил и оглядел кабинет.
Это «понял» прозвучало так, будто он принял решение, которое не собирался с ней обсуждать. Алена терпеть не могла этот его тон - спокойный, ровный, без единой эмоции, но с подтекстом, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Фил сидел, развалившись на стуле так, что его массивные плечи касались спинки, и смотрел куда-то в сторону. Не на нее. На стол, на бумаги, на пепельницу. И от этого взгляда, скользящего по предметам, становилось неуютно, будто он оценивал каждую мелочь, каждый окурок, каждую пылинку, и делал выводы, которые ей, скорее всего, не понравятся.
Он всегда так. Алена, почувствовала, как внутри поднимается что-то тяжелое, похожее на тошноту. Сначала молчит, потом смотрит, потом выносит вердикт. И никогда не поймешь, что у него в голове. Никогда. Даже когда кажется, что все ясно, он выкидывает такой фортель, что волосы дыбом встают. И как она с ним работает, если он ее до сих пор пугает? Не как начальник, как старший брат, которого ты никогда не можешь обмануть.
— Вечером мы с Надей едем в «Метелицу», — произнес Фил, и его голос был таким же ровным, будто он сообщал о погоде на завтра. Не объяснил зачем. Просто поставил перед фактом. Как будто она, Алена, была всего лишь посторонним наблюдателем, а не сестрой, не подругой, не тем человеком, который должен знать все о безопасности Нади.
Алена сжала челюсть так, что зуб на зуб не попадал. Внутри закипело недовольство. Глухое, злое, беспомощное. Почему именно «Метелица»? Почему именно сегодня? Почему он, а не она? Почему Надя не сказала ей? И вообще, какого черта они творят, не посоветовавшись?
Она же только вчера в отеле пряталась от Пчелкина, а тут едет в бар, как будто ничего не случилось. Куда? В «Метелицу»? Где ее может увидеть кто угодно? Куда Витька может заявиться с минуты на минуту? Это безумие. Это полное, абсолютное безумие. Но если Надя сказала «едем». Значит, они едут. И она ничего не могу с этим сделать.
Васнецова открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что она знала: с Филом спорить бесполезно. Если он решил, он решил. И если он везет Надю в «Метелицу», значит, у него есть на это причины. Какие? Алена не знала. И от этого незнания злилась еще больше.
И ведь не скажет. Даже если спросить. Просто посмотрит своим тяжелым взглядом, помолчит и скажет: «Потом объясню». А потом не объяснит. И она буду сидеть и гадать, что они там задумали.
Она отвела взгляд, уставилась в стену. На обоях выцветшие разводы, следы от рамок, которые когда-то висели и были сняты. Белов любил перемены, постоянно менял интерьер, но стены помнили все. Как и она, Алена, помнила все. Каждую встречу, каждое совещание, каждую стычку с Пчелкиным. И вот теперь новое воспоминание: Фил сидит напротив, смотрит в сторону и говорит о поездке в бар, будто это не риск, не опасность, а просто прогулка.
— Ладно, — тихо сказала она. Она не стала уточнять, во сколько, зачем, с кем еще. Не стала спрашивать, знает ли об этом Саша. Просто согласилась. Потому что спорить было бесполезно. Потому что она устала. Потому что вечером у неё будут другие заботы.
Пусть едут. Пусть развлекаются. А она останется здесь, перебирать бумаги и ждать звонка от Нади. Которая, возможно, не позвонит. Или позвонит, но голос будет чужим. Или не будет голоса вообще. И Алена сойдет с ума от неизвестности. Вот такая у нее жизнь: вечная неизвестность и бесконечные «ладно».
Фил кивнул, поднялся. Его кресло скрипнуло, и этот звук показался Алене неестественно громким. Он поправил куртку, одернул рукава. Жест, который она видела сотни раз, но каждый раз он вызывал у нее чувство, будто он собирается на войну, а не просто выходит из кабинета.
— Тогда я пойду, — сказал он. — Не скучай, Вась.
И вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Алена осталась одна. Смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри закипает новая волна недовольства. Не на Фила, не на Надю. На себя. Потому что она ничего не может изменить. Потому что она всегда только наблюдает, как другие решают, а она потом расхлебывает.
Потом взяла папку, открыла, уставилась в бумаги. Но мысли были далеко. В «Метелице». Где Фил и Надя сидят за столиком, пьют, наверное, пиво или что покрепче, и разговаривают. О чем? Алена не знала. И не хотела знать. Потому что если бы знала, то, возможно, снова пришлось бы стыдиться. А стыдиться она уже устала. Хватит. На сегодня точно хватит.
***
Время тянулось медленно, часы показывали уже девятый час вечера, когда Алена, наконец, отложила последнюю папку. В офисе давно никого не было, кроме нее. Витя еще днем уехал куда-то, Люда слиняла еще в шесть, Белов отбыл домой к Ольге, которая уже скоро должна была родить. Офис затих, и в этой тишине было что-то почти интимное. Как в чужой спальне, когда знаешь, что хозяев нет дома, а ты все равно оглядываешься, боясь застукать себя за чем-то неприличным.
Алена откинулась на спинку стула, потянулась. Позвоночник хрустнул, выдавая усталость. Она посмотрела на гору уже сделанных бумаг. Ну, хоть что-то. Остальное завтра. Завтра, завтра, не сегодня. Сегодня она хотела только одного: доползти до машины, доехать до дома и рухнуть лицом в подушку. Желательно, чтобы в голове было пусто. Но в голове, как всегда, была каша.
Дверь в кабинет отворилась без стука. Алена вздрогнула, но удивляться не стала. Кто мог войти без спроса, да еще и в такой поздний час.
Космос стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. В полумраке коридора его фигура казалась чужой, незнакомой. Он был в той куртке, в которой вломился к ней тогда, пьяный и злой. Но сегодня он был трезв. Алена почему-то сразу это поняла по глазам. Ясным, карим, без той мутной пелены, что застилала их в последние недели.
— Ты чего? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Рабочий день давно кончился.
Он не ответил. Просто вошел и закрыл за собой дверь на щеколду. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Алена вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от чего-то другого. От предвкушения. От того, что она знала, что сейчас будет, но не хотела себе в этом признаваться.
Она же хотела домой. Она же хотела спать. А теперь сидит, смотрит на него, и внутри всё переворачивается. Потому что он ее слабость. Ее чертова ахиллесова пята. И она никогда не сможет ему отказать. Даже когда он врывается в твою квартиру пьяным и лапает ее. Даже когда он пробалтывается Пчелкину про Надю. Даже когда ведет себя как последний мудак. Она все равно смотрит на него и тает, как дура
Космос подошел к столу. Не спеша, тяжело, как хищник, который уже выбрал жертву и теперь просто наслаждается моментом. Он остановился напротив нее, оперся ладонями о край стола, нависая над ней. Алена чувствовала запах его одеколона - резкий, мужской, от которого у нее всегда кружилась голова. Она видела, как бьется жилка на его шее, как напряжены мышцы на плечах. Он был красив. Черт возьми, он был чертовски красив, когда не пил и не ныл.
— Я скучал, — сказал он тихо. Голос прозвучал хрипло, как будто он не разговаривал несколько дней.
— Ты был у меня утром, — ответила Алена, но голос ее дрогнул.
— Это было утром, — он наклонился ниже, его лицо оказалось в сантиметре от ее. — А сейчас вечер. Я скучал по-другому.
Она не успела ответить. Он поцеловал ее так жестко, требовательно, не оставляя ни малейшего шанса на сопротивление. Его губы впились в ее, как будто он боялся, что она исчезнет. Алена сначала опешила, но потом ее руки сами поднялись, обвили его шею. Она ответила на поцелуй, чувствуя, как внутри разгорается огонь. Тот самый, который она так долго тушила. Который ей казалось, что она уже залила всей этой работой, бумагами, беготней. Он не затух, а просто ждал своего часа.
Его руки скользнули под ее блузку, пальцы пробежали по животу, выше, выше, сжимая грудь. Алена выгнулась, вцепилась ему в волосы, прижимая ближе. Она слышала, как он дышит, так тяжело, прерывисто, как после долгой погони. Она чувствовала, как он возбужден, его тело было твердым и горячим. Она хотела его. Так, что сводило живот. Так, что забывала о том, где они находятся.
— Стол, — прошептала она. — Бумаги...
— К черту бумаги, — ответил он и одним движением смел со стола все, что было на нем. Папки, ручки, стакан с остывшим кофе, все полетело на пол с грохотом и звоном. Алена даже не вздрогнула. Ей было все равно. Она смотрела на него, на его горящие глаза, на его сжатые челюсти, и чувствовала, как ее собственная страсть достигает пика. Она сама расстегнула пуговицы на блузке, позволив ему снять ее. Он стянул через голову, и ткань зашуршала, как предвестник чего-то неизбежного. Потом поднял ее, усадил на край стола. Алена чувствовала холод полированной поверхности под ягодицами, контраст с горячей кожей. Она задрожала, но не от холода. Его руки скользнули под юбку, пальцы нащупали край чулок. Он целовал ее в шею, в плечи, спускаясь все ниже, ниже.
— Космос, — выдохнула она, запрокидывая голову.
Он не ответил. Он не мог говорить. Язык его тела говорил за него. Он раздевал ее, не спеша, но уверенно. Она помогла ему избавиться от его одежды. Расстегнула ремень, стянула джинсы. Он был красив. Сильный, жилистый, с капельками пота на груди. Алена провела ладонями по его спине, по шрамам, которые она знала наизусть, по мышцам, которые напрягались под ее пальцами.
Он вошёл в нее резко, жадно, и Алена вскрикнула от боли? От удовольствия? Она не разбирала. Только чувствовала, как он заполняет ее, как расширяет весь мир до размеров этого стола, этого кабинета, этой минуты. Она обхватила его ногами, прижала к себе, вцепилась в его плечи. Он двигался быстро, но не грубо. Его руки держали ее за талию, не давая соскользнуть. Алена чувствовала, как внутри нарастает напряжение, как все тело замирает в ожидании. Еще немного, еще…
И она кончила. Громко, цепляясь за него, как за спасательный круг. Он последовал за ней через секунду, зарычав, сжимая ее так сильно, что у нее заныли ребра. Они сидели, обнявшись, посреди разгромленного кабинета. На столе, покрытом отпечатками их страсти.
Космос поцеловал ее в висок, в щеку, в уголок губ. Нежно, почти благоговейно.
— Я тебя люблю.
— И я тебя.
Он усмехнулся, уткнулся носом в ее волосы. И стало спокойно. И на душе, и физически. Объятия как будто взяли в свой защитный круг в котором не было всего дерьма жизни.
— Поехали домой?
— Поехали, — согласилась Алена. — Но сначала помоги мне найти мою блузку. Кажется, она улетела в сторону аквариума.
Они вышли на крыльцо «Курс-Инвеста», и октябрьский ветер ударил в лицо, отрезвляя, выветривая остатки страсти их разгоряченных тел. Алена зябко повела плечами, пальто была расстегнуто, а под ним только тонкая блузка, которую она наспех застегнула в кабинете, даже не проверив, все ли пуговицы на месте. Космос стоял рядом, прислонившись плечом к колонне, и смотрел на темное небо, где не было ни звезд, ни луны. Только серая, низкая пелена облаков, подсвеченная огнями Москвы.
Они болтали о ерунде. О том, что завтра нужно купить хлеб, а то у Алены в холодильнике, кажется, только плесень и надежда. О том, что у Космоса опять забарахлила машина, и он уже махнул рукой, все равно зима близко, переживет. О том, что Наташа, наверное, уже заждалась, и Алена думала, что надо бы позвонить, но всё никак не выкроить минуту.
Она затянулась, почувствовала, как никотин разносится по крови, немного успокаивая. Рядом Космос что-то говорил про нового механика, который берет дешево, но работает как черт. Алена слушала вполуха, кивала, иногда вставляя односложные реплики. Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечность. Чтобы никуда не надо было идти, никого не надо было спасать, ни о чем не надо было думать. Только стоять здесь, на холодном крыльце, курить и смотреть на его профиль, освещенный уличными фонарями.
И вдруг зазвонил телефон. Навязчиво, резко, разрывая тишину на части. Космос полез в карман, достал аппарат, глянул на экран. Его лицо осталось спокойным, но Алена, смотревшая на него краем глаза, заметила, как чуть заметно напряглись его плечи. Она подумала, что это, наверное, Саша. Или кто-то из ребят. Ей не было до этого дела. Она просто затянулась и продолжила смотреть в небо.
— Алло? — сказал Космос в трубку. Его голос был ровным, но в нём чувствовалось какое-то напряжение, которого не было минуту назад.
Алена не слушала. Она думала о том, что завтра нужно заехать к Наде в отель, проверить, как она там. И что надо бы позвонить Введенскому, чтобы не подумал, что она слиняла с работы. И что Космосу надо купить новый костюм, потому что этот уже отжил свое.
А потом случилось то, чего она не ожидала.
Космос замолчал. Не просто перестал говорить, он замер так, будто время для него остановилось. Алена повернула голову и увидела, что он побледнел. Не как-то там немножко, а по-настоящему, до синевы, до того, что даже губы побелели. Его рука, сжимающая телефон, дрожала.
— Что? — спросила Алена, и ее собственный голос показался ей чужим.
Он не ответил. Просто слушал. И с каждой секундой его лицо становилось все более каменным, все более бесстрастным, как будто он надевал маску, чтобы не выдать того, что творится внутри.
Алена докурила сигарету, затушила окурок о край лестницы, выбросила в урну. Она хотела повторить вопрос, но что-то остановило ее. Страх. Тот самый, липкий, который поднимается из живота и сжимает горло.
Космос наконец опустил телефон. Его рука повисла вдоль тела, и он смотрел куда-то вдаль, не видя ни огней, ни машин, ни её.
— Саша звонил, — сказал он. Голос был глухим, безжизненным, как у робота. — Надя в больнице.
Алена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Как мир рушится. Как все ее планы, все ее надежды, все ее «завтра» превращаются в пыль.
— Что? — переспросила она, хотя прекрасно слышала. — Что случилось?
— Не знаю, — Космос наконец повернул голову и посмотрел на нее. В его глазах был страх. Тот самый, который она видела у него только раз, когда он рассказывал о смерти матери. — Он сказал, что они с Пчелой едут в больницу.
Она же должна была быть в Метелице, с Валерой. Как там оказался Пчелкин. Что блять вообще происходит? Что? Драка? Нападение? Или сердце? У Нади с сердцем все в порядке. Вроде. Или нет? Она же столько пережила, столько вынесла. Может, просто не выдержало напряжение.
— Едем, — сказала она, хватая его за руку. — Сейчас.
Космос кивнул, и они пошли к машине. Его рука была холодной, как лед, и такой же чужой. Алена сжимала ее, как тонущий хватается за соломинку. Она думала о том, что час назад они лежали на столе, сплетенные в едином порыве, и мир казался таким простым. А теперь все рухнуло. Опять. Как всегда.
Вот так, Васнецова. Только начнешь дышать свободно, судьба снова бьет под дых. И ты снова бежишь, снова спасаешь, снова надеешься, что в этот раз все обойдется. А оно не обходится. Никогда. Но ты все равно бежишь. Потому что не можешь иначе.
Машина рванула с места, врезаясь в ночь. А в голове стучало: «Надя, Надя, Надя. Только будь жива. Только держись. Я сейчас приеду. Я все улажу. Как всегда». Но на этот раз она не была уверена, что уладит. Потому что впервые за долгое время она чувствовала себя не стратегом, не волком-одиночкой. Просто сестрой, которая боится потерять самую близкую душу. И этот страх парализовал ее. Лишал сил. И оставлял только одно: бежать. Бежать в темноту, надеясь, что впереди будет свет.
***
Витя влетел во двор, визжа тормозами. Алена услышала этот звук еще до того, как увидела машину - резкий, противный, как крик чайки над помойкой. Она выскочила на крыльцо, и в тот же миг из дверей уже бежали люди: Сашка, Космос, какие-то санитары, кто-то в белом халате, которого она даже не запомнила. Витя выскочил из машины, распахнул дверцу, схватил Надю на руки. И ринулся в их сторону, не разбирая дороги.
— Сюда, быстро! — закричала Алена, хотя они и так уже неслись. Она побежала рядом, с санитарами, за каталкой, которую кто-то катил навстречу. — Семеныч уже в операционной!
— Держись, родная, — шептал Витя на бегу. — Держись, мы приехали. Сейчас всё будет.
Когда Витя уложил Надю на каталку, Алена подскочила. Осмотрела ее - быстро, наметанным глазом. Рана в плече, вроде. Кровь везде, ничего не разобрать. Она взяла сестру за руку ту, что была цела, осторожно, будто боялась сломать. Сжала так крепко, как только могла.
Только бы ты выжила, Надька. Только бы выжила. А все остальное потом. Все потом.
В глазах все поплыло. Слезы щипали, но она не позволяла им течь. Не сейчас. Сейчас нельзя. Они развернули каталку и побежали, поспевая за ней, направляя в операционную. Витя гладил Надю по щеке, стирая кровь. Алена видела, как дрожат его руки, как он бледен, как сжаты его челюсти.
Мозги отказываются работать. У всех. У нее, у Вити, у Сашки, у Космоса. У всех, кто здесь стоит. Потому что если начнут думать, с ума сойдут.
Сзади слышался голос Космоса, который отчаянно пытался узнать у ничего еще не подозревающего Саши, в чем дело. Тот лишь мотал головой, сам разводя руками, следуя за каталкой. Алена судорожно несла какую-то муть о том, что Надя сильная. Правда этим словами она утешала себя, внушала надежду себе. Потому страх заполнил ее настолько, что думать она не могла.
— Туда нельзя! — Белов схватил Пчелкина за рукав, когда Надю начали завозить в операционную. Тянул на себя, но Витя вырвался.
— Отъебись, — бросил он.
— Пчелкин, угомонись, — рявкнул Саша, толкая его от двери подальше.
Алена видела, как Витя чуть не кинулся на него. Чуть не кинулся, но Космос оттянул его, бормоча что-то про стерильность, про то, что он бешеный. Да они все тут бешеные. Все, кроме Сашки. Он единственный, кто еще соображает. И то, наверное, только потому, что у него нет времени на истерики.
— Кто стрелял? — Белов встал напротив Пчелкина, со взглядом, от которого хотелось врезать. Или убежать. Алена не знала, что хуже.
Она молчала. Взгляд был направлен куда сквозь них, сквозь эти белые, стерильные коридоры. В никуда. А в голове выстраивался новый план. Найти, отомстить, убить. Она отомстит за сестру, не важно как. Она сейчас готова пристрелить кого угодно. Любого кто мог быть там, любого кто видел. Она могла бы сейчас убить каждого кто как либо причастен.
— Пчелкин, на вопрос мой ответь, — не успокаивался Белов.
— Ореховские ее в контору свою привезли, — выдохнул Витя. — Я там с этой фирмой ебучей... И вроде договорились почти, а они ее под руку... Ну мне что сделать надо было? Ты мне, Сань, скажи, что?
— Че вы натворили ты мне скажи, а? — Саша с прищуром смотрел в глаза Вите, все еще ожидая ответа. Взгляд у Белова был тот еще - пробивающий насквозь, будто он уже все знал, но хотел услышать из первых уст, чтобы потом иметь право сказать: «Я же предупреждал». — Вот как расскажешь, там и будем уже решать.
Алена видела, как Витя молчит. Молчание это гребаное. Сука, как язык проглотил. Явно не самый лучший вариант в их ситуации.
— Ну че ты молчишь, Пчел? — Космос тоже на нервяках. У него еще и Алена на плечах, ему ж ее успокоить надо, а она, кажется, сама кого хочешь успокоит, если что. Взгляд у Космоса стал такой, что Алена даже поежилась, хотя не на нее смотрели.
И Витя наконец начал рассказывать. Про то, как Тимофеев начал давить на Надю, про долги отцовские, про брата, который лег. Как Надя ему ответила - всю подноготную выложила, про точку на Профсоюзной, про пацанов в Москве-реке, про то, как Белова подставляли. Все, что в бумажках нашла, все вывалила. «Я, говорит, считать умею. Давай баланс сведем».
А потом про Наташку. Как Сильвестр пригрозил, что к ней наведается. И у Нади глаз дернулся. И все. Стечкин, четыре трупа за десять секунд, а потом весь магазин в Тимофеева. Пока курок не защелкал впустую.
— Ты не понял, — Витя шагнул к Саше, вцепился в плечо. — Она там, в операционной. И если она не выживет... Я не знаю, что я сделаю. Я их всех, сук, из-под земли достану. Всех до одного. Понял? Я лично каждого найду.
Алена смотрела на него и верила. Витя Пчелкин вообще был человеком конкретным: если сказал, сделает. Хоть сам после этого в могилу ложись. Потому что есть вещи, за которые надо отвечать. И жизнь Орловой как раз такая вещь. Самая главная. Самая последняя. Дальше уже ничего не будет.
— Вы мне скажите честно, — вдруг вырвалось у нее, — вы совсем тут с ума все посходили или что?
Она стояла у стены, прижимая к груди сумочку, как щит. Лицо бледное, глаза красные от сдержанных слез. Голос дрожал, но в нем прорезалась железная нотка, которая бывает только у очень напуганных людей, когда страх переходит в злость.
— Вы, блять, как это решать будете? Пчелкин, вы Сильвестра убили и еще четверых. Это тебе не бабки отмывать, так просто вы нихрена не отмажетесь. Он шишка! Молись, чтобы это не распространилось!
— Васнецова, угомонись! — рявкнул Витя.
Но Алена уже завелась. Она знала, что сейчас сорвется, но не могла остановиться.
— Слышь, сам угомонись! — встрял Космос, прижимая ее к себе. — Шлюх своих затыкать будешь.
— Слышь, Кос, ты палку-то не перегибай.
— Это я ее, блять, перегибаю! — Космос подскочил и метнулся к другу. Кулаки сжались сами собой. — Ты за словами следи!
— Да пошел ты, козел, — повысил голос Пчелкин, расхаживая по коридору.
Он ходил из угла в угол, как зверь в клетке. Пять шагов туда, пять обратно. Стены больничные, белые все такие, краска кое-где облупилась. И запах этот противный больничный запах, смесь хлорки, лекарств и страха.
— Чего сказал?! — Холмогоров схватил Витю за грудки. Руки у него были сильные, цепкие. Чуть ли не поднимая над полом, он притянул Пчелкина к себе, так что лица их оказались в сантиметре друг от друга. — Повтори, сука!
Алена чувствовала, как напряжение достигает пика. Еще секунда и они подерутся, прямо здесь, в больничном коридоре, среди запаха хлорки и страха.
— Успокоились! — рявкнул Белов, вставая между ними. — Мы тут все на эмоциях! Хватит с дуру хрень мутить. Холмогоров, отпусти его. Пчелкин, не нарывайся. Вам что, мало сегодня трупов? Ещё добавить хотите?
Космос нехотя разжал пальцы. Витя поправил ворот рубашки, которую чуть не порвали. И на минуту в коридоре воцарилась тишина.
Вот так. Друзья блять. Только что чуть друг другу глотки не перегрызли. А завтра, может, вместе идти на войну.
Она смотрела на закрытую дверь операционной и считала минуты. Каждая секунда длилась вечность. Семеныч вышел только через час или через год? Алена не знала. Время перестало существовать.
Врач выглядел так, будто его самого только что с того света вытащили и забыли заштопать. Лицо серое, под глазами мешки, руки дрожат. Витя рванул к нему, но замер, боясь спросить.
— Понимаете... — начал Семеныч и запнулся.
Алена почувствовала, как внутри все оборвалось.
— Такая ситуация…
Она замерла, сжав кулаки. И ждала. Вместе со всеми. Ждала приговора.