Глава четырнадцатая
Научи меня всему тому, что умеешь ты,
Я хочу это знать и уметь.
Сделай так, чтобы сбылись все мои мечты,
Мне нельзя больше ждать, я могу умереть.
Ооооу, но это не любовь.
Ооооу, но это не любовь.
«Это не любовь» Кино
Будильник зазвонил в семь двадцать. Этот звук - резкий, настойчивый, похожий на сигнал к атаке Алена ненавидела всей душой. Он означал конец всему: конец сну, конец тишине, конец короткой передышки между вчерашним кошмаром и сегодняшним, который, она знала, будет не легче. Она протянула руку, нащупала будильник на тумбочке, ткнула в кнопку «отбой». Тишина.
Космоса рядом не было.
Алена повернула голову, уставилась на пустую подушку. Смятая, еще хранящая вмятину от его головы. Простыня теплая - он встал недавно. Она прикрыла глаза, и перед внутренним взором снова развернулась вчерашняя картина: его фигура в дверном проеме, запах перегара, его руки, вжимающие ее в стену. Потом удар. Короткий, точный, от которого он рухнул как подкошенный. Надькин удар.
Сестра. Спасительница. И палач, блин. В одном флаконе.
Алена села на кровати, сбросила одеяло. Ноги коснулись холодного пола, и это помогло прийти в себя. Она посмотрела на часы на тумбочке, маленькие электронные цифры горели немигающим светом: семь сорок.
Без двадцати семь.
— Твою мать! — вырвалось у нее, и она вскочила так резко, что коленка угодила в тумбочку. Деревянный угол впился в ногу, обжигая болью, но Алена даже не поморщилась. Времени на боль не было. Никогда не было.
Она вылетела в коридор, на ходу застегивая пуговицы на блузке - белой, строгой, той, что висела на спинке стула с вечера. Руки дрожали, но она заставляла их слушаться. В голове крутился список: юбка, туфли, папка, документы, ключи, кофе. Черт, кофе она уже не успеет.
Квартира была маленькой, и ее лихорадочное мелькание из спальни в ванную, из ванной в прихожую, из прихожей на кухню напоминало цирковое представление. Волосы, которые она обычно собирала в тугой, безупречный узел, сегодня сбились набок. Одна прядь выбилась и злорадно топорщилась у виска, придавая ее и без того бледному лицу вид человека, который только что пережил землетрясение. В зеркале в прихожей мелькнуло отражение: темные круги под глазами, поджатые губы, острые скулы. Васнецова, мать ее. Красавица.
Опоздать нельзя. Она не опаздываю. Она никогда не опаздываю. Опаздывают те, кто не умеет планировать. А Алена умела планировать. До того, как в мою жизнь ворвалась пьяная скотина и моя собственная сестра вырубила его с одного удара.
Мысль была едкой, но внутри не было злости. Была усталость. Та самая, что накапливается годами и выливается наружу в такие вот утра, когда надо нестись на работу, а хочется просто лечь и не вставать.
Она выскочила на кухню, уже на одной туфле. Вторая была зажата в руке, как орудие. Черная лодочка на тонком каблуке, которую она носила на все важные встречи. И замерла на пороге.
Надя стояла у окна, прислонившись плечом к косяку. В ее позе чувствовалась расслабленность человека, который не спал всю ночь и уже перешел в режим «а, будь что будет». Она смотрела на Алену с этой своей вечной полуусмешкой, что говорила: «Ну, привет, сестренка, я тут, разгребаю дерьмо, а ты носишься как угорелая. Ничего не меняется».
Космос сидел за столом, опустив голову, и пытался влить в себя стакан воды. Пальцы его дрожали, капли стекали по подбородку, но он, казалось, этого не замечал. На щеке красовался синяк фиолетово-синий, расцветший за ночь во всей красе. Надя постаралась на славу. Или это просто утро добавило красок.
Алена перевела взгляд на стол. Блины горелые, окурки в пепельнице, три стопки, недопитая бутылка «Столичной». Все, как в дешевом детективе. Ее кухня. Ее дом. Ее бардак.
— Кто-нибудь, — произнесла она голосом, от которого, казалось, мог застыть даже пар над остывающим чайником, — видел мою папку? Синюю. С документами. Я ее на столе оставила.
Наташа, которая стояла у плиты и переворачивала блин, замерла с лопаткой в руке. На ее лице смесь испуга и недоумения. Космос сделал вид, что внезапно страшно заинтересовался рисунком на своей кружке - старомодной, с трещиной, которую Алена все никак не могла выбросить. Надя просто подняла бровь.
— На столе? — переспросила она, и в ее голосе зазвенела знакомая ирония. — На каком именно? На том, что сейчас больше похож на поле боя после благотворительной раздачи блинов?
Ирония. Вся в отца. Они, Орловы, иронию впитали с молоком матери. И, видимо, она передается воздушно-капельным путем, иначе Алена не могла объяснить, почему эта чертова ирония вечно выходила ей боком.
Алена бросила взгляд на стол, и внутри все взбесилось. Она терпеть не могла беспорядок. Особенно утром. Особенно когда опаздывала. Особенно когда этот беспорядок напоминал ей о том, что она не контролирует ничего. Ни свою жизнь, ни свою кухню, ни даже собственного мужчину, который сидит тут, разбитый, с синяком, и не может поднять головы.
Потом ее взгляд упал на Космоса. На его синяк. На его помятый вид. И злость, которая кипела где-то под ребрами, выплеснулась наружу в сарказме - ее любимом оружии, когда слова заканчиваются.
— Ты чего такой веселый? — спросила она, и в голосе прозвучало не столько любопытство, сколько обвинение.
Да, она злая. Злая на него, злая на себя, злая на эту жизнь, которая заставляет Васнецову носиться сломя голову, потому что вчера Алена не спала, потому что ее лапали, потому что ее сестра вернулась и сразу начала всех спасать. А она стоит тут, на одной ноге, и выглядит как чучело, которое собирается на собственные похороны.
— Да так, — буркнул Космос, отводя взгляд. Он поставил стакан, но рука все еще дрожала. — Вчера дискотека была. Без меня.
— Дискотека с кастетом, судя по декору, — парировала Алена и тут же заметила свою папку - синюю, потрепанную, с завязками, она мирно лежала на холодильнике.
Ну конечно. Туда, где она ее никогда не кладет. Потому что на холодильник место для магнитов, а не для документов. Спасибо, Наде, за помощь в организации быта. И за то, что не выбросила ее в мусорку вместе с окурками.
Она рванула к холодильнику, схватила папку, одновременно пытаясь надеть вторую туфлю. Балансируя на одной ноге, она чувствовала себя клоуном в цирке шапито. Нога никак не хотела попадать в туфель, носок скользил, и все это вызывало в ней такую ярость, что хотелось заорать.
Ненавидит каблуки. Ненавидит эту вечную спешку. Ненавидит, что Космос сидит тут, с похмелья, разбитый, а она не может даже крикнуть на него как следует, потому что некогда. Потому что на Лубянке ждут. Потому что если Васнецова опоздает, Введенский сделает выводы, а ей его выводы сейчас нужны как зайцу стоп-сигнал.
— И кто устроил этот праздник жизни? — спросила она, впихивая ногу в туфлю.
— Не я, — быстро сказал Космос, поднимая руки в знак мирных намерений. Движение было резким, и он тут же схватился за голову, застонал. — Ой, блин…
— Вранье, — отрезала Алена, уже поправляя блузку. Она одернула юбку, поправила воротник, застегнула пуговицу, которую пропустила в спешке. — Тебя одного хватит.
Идиот, Холмогоров. Он всегда был идиотом. Но раньше был милым идиотом. Который дарил розы по ночам в ноябре, который ждал ее, который был тихой гаванью. А теперь Космос просто идиот, который врывается в ее квартиру, лапает ее, а потом просыпается с синяком и пьет воду трясущимися руками. И Алена все равно не сможет его выгнать. И это самое хреновое во всей этой истории.
Она перевела взгляд на Надю. Задержалась на ней дольше, чем следовало. В ее глазах усталость, ответственность, груз, который она тащила все эти годы в одиночку. А теперь, кажется, не одна.
— Ты в порядке? — спросила она, и это прозвучало не как «как дела», а как запрос о боеготовности. Годна ли к эксплуатации? Выдержишь ли сегодняшний день? Справишься ли, если я уйду?
— Пока не развалилась на запчасти. Спасибо, что спросила, — ответила Надя с той же легкой, кривой усмешкой.
— Не за что, — бросила Алена, и это прозвучало почти искренне, если бы не спешка, окрашивавшая каждое слово в металлический оттенок.
Надька, не представляет, как Васнецова рада, что она здесь. И как Алена боится, что Орлова здесь. Потому что теперь она отвечает не только за себя. И не только за Космоса. Теперь за нее и Наташу тоже. А она уже устала. Алена так устала, что хочется просто лечь и не вставать. Но нельзя. Потому что если ляжет, все рухнет.
Она наконец справилась с туфлей, схватила портфель - старый, кожаный, который помнил еще времена Академии, сунула в него папку, ключи, телефон.
— Мне пора. Вечером поговорим. Обо всем.
Обо всем. О Введенском, о Белове, о Пчеле, о том, как мы будем жить дальше. О том, что она врезала ее парню. О том, что он вообще ее парень. О том, что Алена, кажется, сходит с ума.
Она кинула последний взгляд на кухню. На горелую сковородку, на которой Наташа все еще пыталась что-то приготовить. На их троицу - Надю у окна, Космоса за столом, Наташу у плиты. Взгляд был быстрым, оценивающим. Как у полевого командира перед выходом на задание.
— И проветрите тут, ради всего святого. Пахнет, как в чайной после пожара.
Горелыми блинами, перегаром и моей несбывшейся надеждой на нормальное утро. На то, чтобы проснуться не в этой квартире, не с этими людьми, не с этой болью. А просто в тишине. И чтобы никто не звонил, не требовал, не давил.
Не дожидаясь ответа, она развернулась и исчезла в коридоре. Через секунду хлопнула входная дверь.
В машине Алена выдохнула. Прислонилась лбом к рулю, закрыла глаза. Салон пах старой кожей, бензином и ее собственными духами - французскими, которые Космос подарил на прошлый день рождения. Теперь они казались насмешкой.
В голове каша. Космос, его синяк, его пьяная рожа, его руки, которые вчера лезли под футболку. Надя, ее удар, ее ледяное спокойствие, ее умение появляться в самый нужный момент и все рушить. Наташа, которая, наверное, ничего не поняла, но все видела. И тикающие часы на приборной панели - восемь сорок. Она уже опоздала.
— Соберись, Васнецова, — сказала она себе вслух, и голос прозвучал глухо, будто из другого измерения.
Она всегда справлялась. Да. Ценой нервов, бессонных ночей и чувства, что вот-вот развалюсь на куски. Но справлялась. И сейчас справиться. Потому что кто, если не она?
Она завела мотор, выехала со двора. Дворники заскребли по стеклу - начинался дождь - октябрьский, мелкий и противный, который въедается в кожу и не отпускает до самого вечера.
По дороге на Лубянку она думала о том, что Космос остался там, с Надей и Наташей. И надеялась, что они не убьют друг друга. И что Надя не врежет ему еще раз. Хотя, если честно, он бы заслужил. И что он не наговорит глупостей, только вот он всегда говорит глупости, особенно когда с похмелья. И что Наташа не испугается, но она уже взрослая, и ее уже не испугать ничем, наверное.
И что она, когда вернется, застанет их всех живыми и, желательно, в адекватном состоянии. Это Аленина единственная надежда на сегодня.
В зеркале заднего вида мелькнуло ее лицо - бледное, с темными кругами под глазами, с выбившейся прядью, которая торчала вверх, как антенна. Она усмехнулась. Усмешка вышла кривой.
— Красавица, Васнецова. Прямо с обложки журнала «Уставшая жизнь».
Светофор загорелся красным. Она остановилась, посмотрела на небо. Серое, низкое, осенние. Как ее настроение. Как вся ее жизнь последние годы.
Но ведь есть же Надя. И Наташа. И Космос, черт бы его побрал. И Сашка, и Витька, и Фил, и Олька с ее ребеночком будущим.И эта дурацкая, опасная, безумная жизнь, которую она выбрала сама. Сама. Никто не заставлял. И жалеть поздно.
Зеленый. Она нажала на газ.
Ну ничего, прорвемся. А если не прорвемся, хотя бы умрем с честью. Или с синяком, как Космос.
Она свернула на знакомую улицу, и вдалеке показалось серое здание - Лубянка. Ее работа. Ее крест. Ее второй дом, который она ненавидела и без которого не могла жить.
Парадокс. Как и все в ее жизни.
Алена думала о том, что жизнь в целом интересная штука. Никогда не знаешь, что она тебе подкинет. Сегодня ты на стопках денег спишь, бизнесом владеешь, в акции вкладываешься. А завтра делишь нары с воровками, шлюхами или еще кем-нибудь. В общем, жизнь - вещь страшная и странная. У неё вот что ни год то новые приключения. Вся жизнь как сраный сериал, и каждый сезон всякая дичь. Сколько говна ей уже жизнь подкинула? Да вагон и маленькую тележку, и она купается в этом всем. А другого выхода-то и нет: попробуй разгреби проблемы прошлого. Хрен чего у тебя получится. Вот и у нее не особо получается.
Машина тем временем плыла по мокрому асфальту, дворники монотонно скребли по стеклу, отмеряя ритм, похожий на тиканье часов в кабинете Введенского. Алена смотрела на серую ленту дороги и размышляла о том, что ее жизнь действительно можно было бы экранизировать. Сценарный отдел какого-нибудь Голливуда обзавидовался бы. В первой серии - золотая медаль, вторая -Академия, третья - КГБ, четвёртая - внедрение в криминальную среду. И это только завязка. Дальше, круче: взрыв на свадьбе лучшего друга, смерть отчима, сестры в бегах, она сама между молотом системы и наковальней собственной совести. А теперь новый поворот: сестра вернулась. Кто бы такое придумал? Только не сценарист, а сама жизнь. Ирония, мать ее.
Она свернула к знакомому зданию, и в голову пришла мысль, что не стоит ждать в следующей серии появления феи-крестной, которая все наладит. Не дождешься. В этом сериале фей нет, есть только менты, бандиты и те, кто между ними. И все с битыми мордами и гнилыми зубами. Черти одним словом. Все черти, ничего святого.
Алена припарковалась на стоянке, выключила мотор, но не вышла. Посидела, глядя на серую стену Лубянки. И самое поганое - это невозможность выпить утром кофе спокойно, потому что нужно нестись на работу, где ее ждет еще один упырь со своими подозрениями. Нельзя нормально поговорить с Космосом, потому что он либо пьяный, либо злой, либо спит. Нельзя обнять Надю, потому что страшно, что она снова исчезнет. Нельзя просто жить. Только выживать.
Алена вышла из машины, хлопнула дверцей. Дождь все моросил, холодные капли падали на лицо, смешиваясь с остатками ночной усталости. Она поправила воротник, затянула пояс потуже и направилась ко входу. Плечи расправлены, голова поднята, взгляд устремлен вперед. Маска старшего лейтенанта на месте. Даже если под ней сплошная усталость и чувство, что мир рушится.
Так и живут люди, с маской на лице и дерьмом в душе. Главное чтобы никто не догадался. Главное чтобы подполковник не прознал про Надю. Главное чтобы Космос сегодня не натворил глупостей. Главное чтобы выжить.
Алена поднялась на свой этаж, прошла по длинному коридору с мраморными полами, которые отдавали прохладой даже через подошву туфель. За одним из кабинетов угадывался знакомый силуэт - Сергей, ее помощник, уже сидел на месте, пил кофе и, кажется, читал какой-то отчет. Хоть кто-то, у кого все по плану. Она позавидовала ему, у него жизнь проще. Он не знает, что такое вчера вырубить друга, сегодня бежать к начальнику, а завтра, возможно, хоронить кого-то из близких. Он просто пьет кофе и читает бумажки. Счастливый человек.
Совещание началось ровно в девять. Алена сидела на своем обычном месте. в середине длинного стола, покрытого зеленым сукном, ровно на таком расстоянии от Введенского, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, но и не казаться отстраненной. Кабинет был забит до отказа: начальники отделов, оперативники, какие-то люди в штатском, чьи лица она видела впервые. Воздух пропитался запахом дешевого табака, перекипевшего кофе и напряжения. Кто-то кашлянул в углу, кто-то шелестел бумагами.
Алена слушала доклады вполуха. Первым выступал майор из отдела экономической безопасности. Седой, уставший мужчина с мешками под глазами. Он докладывал о новых схемах отмыва денег через подставные фирмы, но Алена давно перестала вслушиваться. Ее мысли были далеко, слушать всю эту мишуру она не хотела. Не ее тема, не ее подразделение, не ее это все.
Следующий докладчик молодой опер, только что из академии, бойко рапортовал о результатах оперативно-розыскных мероприятий по какому-то делу о контрабанде. Алена смотрела на его раскрасневшееся лицо и думала о том, что когда-то и она была такой же, полной энтузиазма, уверенной, что может изменить мир. Теперь она знала, мир не меняется. Мир просто подминает тебя под себя, если не умеешь вовремя пригнуться.
Введенский сидел во главе стола, нахмурившись, и крутил в пальцах авторучку. Его лицо ничего не выражало ни одобрения, ни недовольства. Он слушал так же, как и всегда, с каменным выражением, которое Алена научилась читать за годы работы. Сейчас это выражение означало: «Все это пустое. Я жду чего-то другого».
Доклады тянулись бесконечно. Кто-то говорил о раскрытии каналов поставки оружия, кто-то о внедрении в этнические преступные группировки. Алена слушала, но не слышала. Она видела, как двигаются губы, как жестикулируют руки, как кивают головы, но смысл ускользал. В голове был один сплошной шум от усталости, от недосыпа, от вчерашнего кошмара, который до сих пор не отпускал. Она покосилась на часы. Десять. Совещание шло уже час, а конца-краю не было видно. Введенский, видимо, решил сегодня выслушать всех. Или просто тянул время, чтобы оставить ее наедине с собой в самом конце. Второе казалось более вероятным.
Последним выступал начальник отдела кадров - толстый, лысеющий мужчина с вечно испуганным выражением лица. Он докладывал о кадровых перестановках, о том, что кто-то ушел на пенсию, кто-то был переведен в другой отдел. Алена слушала его и думала о том, как хрупка их система. Сегодня ты здесь, завтра в другом месте. Или нигде. Как ее отец. Как Сергей. Как многие, кого она знала.
Наконец Введенский подвел итоги. Говорил он коротко, сухо, без лишних эмоций. Поблагодарил докладчиков, дал пару поручений, кивнул на выход. Люди начали подниматься, собирать бумаги, переговариваться вполголоса. Алена тоже сделала движение, чтобы встать, но Введенский жестом остановил ее.
— Васнецова, останьтесь.
Сердце екнуло. Она подчинилась, снова опустилась на стул. Дверь закрылась за последним из уходящих, и в кабинете воцарилась тишина. Только дождь за окном и мерное тиканье часов на стене.
Введенский не торопился. Он медленно снял очки, протер их специальной салфеткой, надел снова. Потом откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди и уставился на неё. Взгляд был тяжелым, изучающим, как у следователя, который допрашивает подозреваемого, но пока не спешит задавать вопросы. Алена выдержала этот взгляд. Она сидела ровно, с прямой спиной, положив руки на колени. Лицо - ни тени эмоций. Внутри же все кипело.
Ну давай, Игорь Леонидович. Говори. Я знаю, что ты хочешь спросить. Только не уверена, что готова отвечать.
— У вас, кажется, гости? — спросил он наконец. Голос был ровным, почти дружелюбным, но в этом дружелюбии чувствовалась сталь.
Алена замерла. Вопрос прозвучал как-то обыденно, будто речь шла о погоде. Но она знала это была не случайность.
— Что вы имеете в виду, Игорь Леонидович? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— А то и имею. — Он наклонился вперед, опираясь локтями на стол. — До меня дошли сведения, что в вашей квартире появились новые лица. Женщины. Две. Причем одна из них очень похожа на ту, что числится у нас в базе.
Алена почувствовала, как по спине пробежал холод. Значит, знает. Или просто проверяет. Или уже уверен и ждет реакции. Надька, вот приехала и сразу началось.
— Не понимаю, о ком вы, — сказала она, и это прозвучало слишком наигранно даже для ее собственных ушей.
Введенский усмехнулся. Усмешка была невеселой, скорее усталой.
— Не надо, Васнецова. Вы умная женщина. Я всегда это ценил. Поэтому не будем играть в кошки-мышки. Я знаю, что Орловы вернулись. Надежда и Наталья. Ваши сестры.
Алена молчала. В голове лихорадочно прокручивались варианты. Признаться? Отрицать? Врать дальше? Введенский не тот человек, которому можно врать в глаза, он всегда чует ложь. Но и признаваться в том, что она укрывает людей, которые формально находятся в розыске или, по крайней мере, интересуют органы, было самоубийством.
Он знает. Он точно знает. Но откуда? Откуда, блять? Кто ему сказал? Или просто следил за не? А если следил то насколько давно? И что еще он знает?
— Я не буду спрашивать, зачем вы их прятали, — продолжил Введенский, когда пауза затянулась. — Догадываюсь. Страх. Желание защитить. Все это мне знакомо. Но вы должны понимать, Алена Евгеньевна, что их появление в Москве это нежелательный фактор. Они могут привлечь внимание. Ваше внимание. А ваше внимание, как вы знаете, сейчас сосредоточено на другом объекте.
Он сделал паузу, давая ей время переварить. Алена смотрела на него и видела, что он не злится. Он просчитывает. Как всегда.
Чего он хочет? Чтобы Алена их сдала? Или чтобы она держала их под контролем? Или просто наблюдает, как Васнецова будет выкручиваться?
— Я не прятала их, — наконец сказала Алена. — Они вернулись сами. Я не знала, что они приедут. Узнала вчера вечером.
— Поздновато, — заметил Введенский. — Но ладно. Вопрос в другом: что вы намерены делать дальше?
— Дальше? — Алена подняла бровь. — Дальше они будут жить. У меня. Пока не найдут себе жилье. Я не собираюсь их выгонять на улицу, если вы об этом.
— Я не о том, — Введенский отмахнулся. — Я о том, что их появление может навредить вашей работе. Белов и его компания они ведь не знают, что Орловы вернулись?
— Не знают.
— И вы не собираетесь им говорить?
— Пока нет, — честно ответила Алена. — Я должна понять, как они отреагируют.
Введенский кивнул, будто ожидал такого ответа.
— А они отреагируют бурно, — сказал он. — Особенно Пчелкин. Я наслышан о их крепкой дружбе с Надеждой.
Алена вздрогнула. И это он знает. Откуда? Откуда, блять, он знает про Витьку и Надю? Слухи? Донесения? Или просто дедукция?
— Я разберусь, — сказала она.
— Уверены?
— Да.
Введенский смотрел на нее долго, изучающе. Потом кивнул.
— Хорошо. Я не буду пока поднимать шум. Но предупреждаю: если их присутствие создаст проблемы для операции я буду вынужден действовать. И тогда, Алена Евгеньевна, никто не сможет их защитить. Даже вы.
Алена кивнула, не в силах говорить. В горле стоял ком.
— Вы свободны, — сказал Введенский, отворачиваясь к окну.
Она поднялась, взяла папку, вышла. В коридоре она закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали.
Он знает. Знает про Надю. Знает про Витьку. Знает, что они у Алены. И, кажется, знает, что она собираетсь делать. Но он не давит. Пока. Потому что ждет. Ждет, когда она ошибется. Или когда они ошибутся.
Она выдохнула, открыла глаза и пошла к себе в кабинет.
Надька, ты даже не представляешь, во что мы вляпались.
«Курс-Инвест» встретил Алену привычной суетой: охранники на входе, Люда за стойкой, запах дорогого табака и дешевых духов. Она прошла по коридору, мимо кабинета. Своего, там сейчас кучу бумаг которые ей надо заполнить до конца, но это потом. А сейчас у нее миссия особо важная «Организовать встречу Орловой и Белова, чтобы те не подрались». Знаете ли сделать это очень сложно, так что бумажки пусть полежат до лучших времен.
Алена постучала в дверь кабинета Белова, не дожидаясь ответа, и вошла. Саша сидел за столом, склонившись над бумагами, и поднял голову только когда она уже устроилась в кресле напротив. Васнецова сидела в кабинете Белова, закинув ногу на ногу, и почувствовала себя как на допросе. Только Сашка был не следователем, таким же, как она, уставшим от жизни идиотом, который уже, наверное, понял, что дело пахнет жареным. Но упорно делал вид, что ничего не подозревает. В кабинете пахло кожей, дорогим коньяком и тем особым, казенным уютом, который Белов умудрился создать даже здесь, в этом оплоте криминального капитализма. На стенах какие-то картины с лошадьми, на столе массивная пепельница и несколько папок с отчетами. Идеальный порядок, как в оперативной сводке. Но Алена знала, что под этой идеальной оберткой сплошной хаос. Как и в ее собственной жизни.
Саша сидел напротив в кресле, которое, казалось, было создано для того, чтобы в нем принимали важные решения. Алена это кресло помнила хорошо, особенно после того вечера, когда со скандалом ушла отсюда, параллельно наорав на всех присутствующих, в том числе и на Сашу.
— Вась, ты чего? — спросил он, откладывая ручку. — Случилось что?
— Случилось, — Алена закинула ногу на ногу, чувствуя себя как на допросе. — Только ты не обижайся, ладно? Не люблю, когда мужики плачут.
Саша усмехнулся, но усмешка вышла настороженной.
— Выкладывай уже. А то я сейчас засну от твоих загадок.
— Надя вернулась, — выпалила Алена, глядя ему прямо в глаза.
В кабинете повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Саша замер. Его лицо, обычно спокойное как у удава перед броском, на секунду потеряло всю невозмутимость. Он даже руку перестал тереть. Просто смотрел на нее, и в его глазах читалось что-то среднее между шоком и злостью.
— Чего? — переспросил он хрипло. — Вернулась? Когда?
— Вчера. С Наташей. Они с Лондона в Москву прилетели.
Алена вспомнила тот вечер: открытую дверь, Надю на пороге, ее короткие черные волосы, усталые глаза. Она тогда чуть не разревелась, как последняя дура. Сдержалась. Вцепилась в дверной косяк и сдержалась. Потому что Васнецовы не плачут. Васнецовы работают.
— И долго ты собиралась молчать? — спросил Саша наконец. Голос его звучал глухо, будто он сдерживал крик.
— До сегодняшнего утра, — честно ответила Алена. — Вчера был пиздец, Саш. Космос вломился пьяный, начал выяснять, кто у меня в гостях. Надя ему врезала, он отключился. Я еле их растащила. Не до звонков было.
— Космос знает? — спросил Саша.
— Теперь знает. Утром проснулся с синяком и всё понял. Думал, что его ревность убила, а оказалось сестринская любовь.
Алена усмехнулась, но усмешка вышла кривой.
Они с Космосом это отдельная песня. Вечная драма, как в дешевом сериале. Только сериал этот уже на десятый сезон затянулся, и зрители устали, и актеры устали, а продюсер все требует продолжения.
— А я, значит, крайний? — Саша подался вперёд, и его глаза сверкнули. — Сижу тут, бумажки перебираю, а вы там семью собираете?
— Не начинай, — Алена почувствовала, как внутри закипает раздражение. — Я пришла, чтобы договориться. Надя хочет с тобой встретиться. Поговорить. Объяснить все.
— Объяснить? — он усмехнулся. — А что там объяснять? Свалила, не попрощавшись, три года не звонила, а теперь «здравствуйте, я вернулась, давайте чай пить»?
— Саш, она не просто так уехала. Ты знаешь. Крестный погиб, она боялась, что всех нас перестреляют. Она спасала Наташу.
Алена вспомнила тот день. Взрыв. Дым. Скорая. Надя на больничной койке с пустыми глазами. Потом ее исчезновение. Тишина. Только редкие, шифрованные сообщения. И страх, что однажды они перестанут приходить.
— Я знаю, — отрезал Саша. — Но это не отменяет того, что она меня… нас… всех в дерьме оставила. Я ее искал, Васнецова. Я людей поднимал, бабки тратил, а она в Лондоне чаи гоняла.
— Не чаи гоняла, — тихо сказала Алена. — Она работала. Помогала нам. Через меня. Ты думал, откуда у тебя такие чистые схемы были? Это Надя их выстраивала. Из Лондона. Рискуя собой.
Саша замолчал. Его лицо стало задумчивым, почти виноватым. Алена знала, что он сейчас перебирает в памяти все те моменты, когда удача была на их стороне. Когда все получалось как по маслу. Когда конкуренты отваливались, а сделки закрывались без сучка и задоринки.
Он догадывался. Конечно, догадывался. Он не дурак. Но предпочитал не думать, потому что правда была бы слишком тяжелой. А теперь она свалилась ему на голову, как снег.
Она смотрела на него и вспоминала, как они сидели много лет назад. Она только что вернулась из Академии, полная надежд. А теперь? Теперь они сидят тут, уставшие, злые, и решают, что делать с женщиной, которую оба любят. Каждый по-своему.
— Ладно, — сказал Саша наконец, проведя рукой по лицу. — Встретимся. Где и когда?
— Она приедет сюда, я ей передам, что ты согласен.
— А ты?
— А я буду перебирать бумаги и общаться с со стаканом водки.
Саша усмехнулся, впервые за этот разговор.
— Договорились.
Алена поднялась, взяла папку. На пороге обернулась.
— Саш, — сказала она. — Она скучала. По тебе. По всем. Не думай, что ей было легко.
— Знаю, — ответил он. — Но все равно обидно.
— Это пройдет, — она вышла, закрыв за собой дверь.
В коридоре Алена прислонилась к стене и выдохнула. Руки дрожали.
Надька. Ты даже не представляешь, какой ад ты разворошила. Но, может быть, это тот самый ад, который нам всем нужен, чтобы наконец-то протрезветь.
Покинула она кабинет уже в более приподнятом настроении. Правда, мысль о том, что сейчас нужно будет перебирать бумаги, особо не радовала. Алена шла и каждый шаг давался ей с трудом - не физически, а морально. Потому что впереди были бумаги. Горы бумаг. Бесконечные, беспощадные, серые, как это небо. Она толкнула дверь своего кабинета, вошла, и привычный запах пыли, старого дерева и дешевого кофе ударил в нос. Все на своих местах: стол, заваленный папками, компьютер с выключенным монитором, стул, на котором она проводила бесчисленные часы. Ее личный маленький ад. Только без огня и смолы. Вместо этого кипы отчетов и справок.
Телефон завибрировал в кармане пиджака, когда Алена уже собиралась выходить из кабинета. Она достала его, глянула на экран - номер незнакомый, но она знала, кто это. Другого такого номера просто не существовало в ее памяти. Надя. Единственная, кроме Наташи, кто помнил цифры наизусть, а не хранил в записной книжке.
Она приняла вызов, и голос ее, когда она ответила, был ровным, лишенным эмоций. Голос оперативника на дежурстве. Потому что сейчас она была не Васькой, не сестрой, не подругой. Она была старшим лейтенантом Васнецовой, которая должна держать лицо.
— Але? — переспросила она, хотя узнала голос с первого звука.
— Я выдвигаюсь, — ответила Надя, и Алена услышала в этом тоне чужую, непривычную ноту. Сестра говорила так, будто примеряла на себя новую роль. Или старую, которую три года носила в Лондоне и теперь не могла сбросить.
Алена закурила, сделала глубокую затяжку. Выдвигается. Как на задание. Как будто это не встреча с братом, а операция по захвату. Но, наверное, так и есть. Для Нади это операция. Потому что каждая встреча с прошлым это минное поле.
— Первый вопрос: где теперь логово Сашки? Старая точка ещё актуальна? — спросила Надя.
Алена усмехнулась про себя. «Логово». Точно. Белов теперь не прячется, он царит. Но для Нади он всё равно оставался тем самым Сашкой, который когда-то делил с ними беседку и мечтал о великих делах.
— Нет, — ответила она, выпуская дым в потолок. — Сменил дислокацию. На Солянке 12–14, в усадьбе Нарышкиных. В десяти минутах ходьбы от Красной площади теперь.
Она хмыкнула, и Надя, кажется, тоже. Усадьба Нарышкиных. Десять минут от Кремля. Вот это пафос. Сашка всегда любил размах, но тут он превзошел самого себя. Алена представила, как Надя сейчас качает головой, и в этом жесте ирония и какая-то грустная гордость. Мол, вырос мальчик, не то что раньше.
Но внутри он все тот же, — подумала Алена. — Тот же Сашка, который в детстве заступался за слабых и не умел врать. Только теперь он заступается за свою империю и врет так же плохо. Наверное.
— Поняла, — голос Нади стал деловитым. — Второй вопрос... — тут Алена услышала, как сестра запнулась, будто собиралась с духом. — Когда там обычно Пчелкин маячит? Нужно разминуться.
Алена тихо фыркнула. Ну конечно. Пчёлкин. Виктор Палыч. Человек-праздник, который теперь ходит с каменным лицом и сигарой, как какой-нибудь олигарх из дешевого сериала. Она знала, что Надя боится этой встречи. Боится не его, себя. Того, что скажет, как посмотрит, как не посмотрит. Алена видела это по глазам сестры еще вчера, когда та рассказывала о планах.
— Виктор Палыч, — произнесла она с легкой издевкой, — человек привычки. Если не горит и не взрывается, появляется к одиннадцати утра. Побухтеть, отчитаться, получить благословение на очередные аферы. К двум как правило сливается по своим делам. Если Сашку наедине хочешь застать, приезжай к трем. Шансы столкнуться нос к носу стремятся к нулю.
Ну давай, Надь. Сделай это. Встреться с Беловым, поговори, выясни все. А с Пчелкиным потом. Когда будешь готова. Или никогда. Он и так ждал три года, подождет ещё.
— Ясно, — голос Нади стал тверже. — Спасибо.
Алена почувствовала, что сестра сейчас положит трубку. Что-то внутри подсказывало, что надо сказать еще. Не инструкцию, не совет. Просто что-то живое. То, что она сама хотела бы услышать в такой момент.
— Надь. — Она затушила сигарету, хотя та не была докурена. Голос ее потерял сталь, стал тише, но от этого только тверже. — Не облажайся там. Иди до конца, как и всегда. Не ломайся.
Потому что если она сломается, то и они все посыпятся. Она их стержень. Даже оттуда, из Лондона, Надя была им. А теперь и подавно. Она вернулась не просто так. Орлова вернулась, чтобы закончить то, что начал отец. И чтобы начать свое.
— Пытаюсь, — хрипло бросила Надя и отключилась.
Алена ещё минуту держала трубку у уха, слушая короткие гудки. Потом положила ее на стол, повернулась к окну. Дождь все моросил, и капли стекали по стеклу, как слезы. Она посмотрела на свое отражение - бледное, усталое, с темными кругами под глазами. Усмехнулась.
Васнецова скинула пальто на вешалку, бросила сумку на стул. Подошла к столу, посмотрела на верхнюю папку, красную. Вздохнула. Потом села, откинулась на спинку и уставилась в потолок. Бумаги. Господи, как же Алена их ненавидела. Эти бесконечные отчеты, сводки, рапорты, справки. Вся эта канцелярская муть, которая оседает на столах тоннами и требует внимания, времени, терпения. А у нее не было ни того, ни другого, ни третьего. Терпение кончилось еще в Академии, когда преподаватели заставляли их переписывать устав по три раза. Время оно всегда утекало сквозь пальцы, как вода. А внимание она предпочитала тратить на живое общение.
Алена думала о том, что ее стихия это люди. Не бумажки, не графики, не сухие цифры в столбцах. Люди с их страхами, амбициями, слабостями. Она любила смотреть в глаза собеседнику, ловить его реакцию, просчитывать ходы, как в шахматной партии. Ей нравилось вести переговоры, когда на кону стоят не просто деньги, а жизни. Или свобода. Или хотя бы спокойствие. Она умела убеждать, давить, играть на струнах, о которых оппонент и не догадывался. Аргументы сыпались из нее как из рога изобилия, и каждый был отточен, как лезвие. Шантаж? О, шантаж был ее любимым инструментом. Не грубый, не примитивный, а изящный, почти ювелирный. Надавил на нужную точку и человек сам побежал делать то, что надо. И ведь никто не жаловался. Потому что она всегда оставляла лазейку, возможность сохранить лицо. Даже когда лицо было в крови.
А бумаги были мертвыми. Они не спорили, не блефовали, не пытались обмануть. Они просто лежали, и их надо было читать, подписывать, согласовывать. Бесконечная бюрократическая кабала, от которой у нее начинала болеть голова еще до того, как она открывала первую папку.
Алена перелистнула очередную страницу и с тоской подумала, что эти белые листы с черными строчками когда-нибудь сведут ее с ума. Не враги, не конкуренты, а именно они. Эти бездушные, стерильные свидетельства чужой работы, чужой мысли, чужой жизни. Они не благодарили, когда она их подписывала, не возмущались, когда она их переделывала. Просто лежали. Молчали. Ждали. Как преданные, но совершенно бесполезные собаки.
Она ненавидела их за эту покорность. За то, что с ними нельзя было поторговаться, их нельзя было пристыдить или припугнуть. С ними можно было только одно - работать. Монотонно, скучно, до боли в спине и рези в глазах.
Бумаги не идут на компромисс. Бумаги не чувствуют вины, когда ты на них давишь. Они не краснеют, когда ты их ловишь на лжи. Потому что они не умеют врать. В этом их сила и в этом же их главное уродство.
Ей всегда были интереснее те, кто врал. Те, кто прятал глаза, кто заламывал руки, кто пытался выкрутиться. В таких моментах она чувствовала себя охотником, а не канцелярской крысой. Ей нравилось смотреть, как у человека бегают зрачки, как дергаются пальцы, как голос становится то выше, то ниже. Она могла часами вести допрос, слушать оправдания, разоблачать ложь. Это была ее стихия. Ее театр. Ее маленькая война, в которой она почти всегда побеждала.
А бумаги были послесловием. Тем скучным отчетом, который нужно было написать, когда все уже разошлись. И в этом отчете не было ни капли той жизни, что кипела в кабинете для допросов. Только сухие факты, подписи, печати. Бюрократический гербарий, где засушенные улики напоминали о том, что когда-то здесь было что-то настоящее.
Алена отложила ручку и посмотрела в окно. Дождь все моросил, но за серой пеленой уже угадывались сумерки. День клонился к концу, а она даже не заметила. Потому что время здесь, в этом кабинете, текло иначе. Оно не бежало - оно ползло, как улитка по стеклу.
Еще немного. Еще немного, и я свалю отсюда. К живым людям. К тем, кто спорит, орет, смеется, пьет, врет, любит. К тем, с кем можно договориться. Или поссориться. Или просто помолчать.
Она вздохнула, взяла следующую папку. Бумаги не кончались. Они размножались, как кролики, пока она отворачивалась. Но сегодня у нее была цель: добраться до дна этой стопки. Хотя бы для того, чтобы завтра начать новую.
— Ладно, Васнецова, — сказала она себе, — работай. Это всего лишь бумажки. Они не кусаются. В отличие от некоторых.
И она погрузилась в чтение, изредка делая пометки на полях. Мысли о переговорах, о живых голосах, о том, как хорошо было бы сейчас сидеть в «Метелице» с ребятами, отступили на второй план. Но не исчезли. Они тлели где-то внутри, как уголек, готовый разгореться при первой возможности.
Алена вырулила со стоянки. Дождя не было, но асфальт блестел, отражая красные огни светофоров и желтые витрин. Она вела машину на автомате, почти не глядя на дорогу. Руки помнили повороты, ноги педали. Голова была занята другим: сегодняшним разговором с Введенским, его намеками, его знанием про Надю. Утренней истерикой Космоса. Тем, что Надя сейчас едет к Сашке, и неизвестно, чем это кончится.
А еще тем, что в холодильнике, наверное, ничего нет, а ужинать что-то надо. Наташа, конечно, молодец, готовит, но она в гостях и все таки ее младшая сестра. Алена свернула к супермаркету, припарковалась, вышла. Холодный ветер ударил в лицо, и она поежилась, запахнув пальто потуже. Внутри пахло дешевым пластиком, хлоркой и еще чем-то синтетическим. Она быстро набрала в корзину готовые салаты, нарезку, хлеб, бутылку белого вина для себя. Для Космоса, если объявится, можно взять пиво, но Алена решила не брать. Пусть сам думает. Или не приходит вовсе.
На кассе стояла женщина с двумя пакетами и вечно недовольным лицом. Алена терпеливо ждала, разглядывая обложки глянцевых журналов. «Как стать счастливой за пять минут», гласил один заголовок. Она усмехнулась. Вот прямо сейчас ей бы этот рецепт. Пять минут и готово. А то она уже который год пытается, и всё без толку.
— Девушка, вы будете оплачивать? — кассирша смотрела на нее с легким раздражением.
— Да, простите.
Алена расплатилась, вышла, загрузила пакеты в багажник. В машине включила печку на полную - замерзла, пока ходила. И поехала домой.
Квартира встретила ее запахом жареного лука и ещё чем-то подозрительным. Наташа стояла у плиты в Аленкином переднике, слишком большом для нее, и помешивала что-то в кастрюле. Увидев сестру, она улыбнулась самой светлой, почти детской улыбкой, от которой у Алены каждый раз что-то сжималось внутри.
— Привет! — Наташа вытерла руки о полотенце. — Я тут суп сварила. Ну, попыталась. По рецепту из твоего блокнота, но я что-то намудрила.
Алена скинула пальто, поставила пакеты на стол, заглянула в кастрюлю. Варево имело странный оранжевый цвет и издавало аромат, который сложно было идентифицировать.
— Выглядит съедобно, — осторожно сказала она.
— Ты оптимистка, — хмыкнула Наташа, разливая суп по тарелкам.
Они сели за стол. В маленькой кухне было тесно, но уютно. Лампочка под потолком горела тускло, и тени плясали на выцветших обоях. Алена смотрела, как Наташа ест, как она старается не морщиться от своего же кулинарного шедевра, и чувствовала что-то похожее на благодарность. Не за суп. За то, что она здесь. Что они вместе. Что дом не пустует.
— Ален, — начала Наташа, отодвигая тарелку. — Можно спросить?
— Уже спросила, — Алена отхлебнула вино. — Но давай.
— Ты и Космос... вы правда вместе? Ну, как пара?
Алена поперхнулась. Вино пошло не в то горло, она закашлялась. Наташа участливо похлопала ее по спине.
— Ну ты и вопросы задаешь, — прохрипела Алена, вытирая глаза. — Сразу к делу, без предисловий.
— А чего их писать? — Наташа пожала плечами. — Я же вижу, как ты на него смотришь. И как он на тебя. Просто интересно.
Алена отставила бокал, задумалась. Как на него смотрит? Она даже не знала. Наверное, как на головную боль. Или на хроническую болезнь, с которой научилась жить. А может и правда как на человека которого любит. Вот Наташка, глазастая. Все видит, все замечает. Ну и девка выросла, вся в Надю.
— Мы вместе, — сказала она наконец. — В смысле, официально. Он мой парень. Или я его девушка. Какая разница.
— А он у тебя ночует? — Наташа была неумолима.
— Иногда.
— А вчера?
— Вчера он вломился пьяный, — Алена усмехнулась. — Ты, наверное, слышала этот грохот. Дверь чуть не выломал. А потом Надя ему врезала, и он отключился. В общем, ночь была веселая.
Наташа округлила глаза.
— Надя ему врезала? За что?
— За то, что он полез ко мне с нежностями, а я не была готова. — Алена говорила спокойно, будто обсуждала погоду. — В общем, классика. Мужик напился, решил, что ему все можно, а женщины они такие, не любят, когда их не спрашивают.
— И ты его не выгнала? — Наташа была в шоке. — После такого?
Алена вздохнула, посмотрела в окно. Там, за стеклом, чернела ночь, и фонарь мигал, как больной глаз.
— Понимаешь, Наташ, — начала она, подбирая слова, — выгнать легко. А потом что? Он вернется или не вернется. И я буду сидеть тут, одна, и думать, правильно ли сделала. Или он будет сидеть там, один, и пить. Или не пить. А я буду знать, что могла его остановить, но не стала. И это чувство будет хуже любого пьяного дебоша.
— Ты его любишь? — спросила Наташа прямо.
Алена замерла. Любит ли она Космоса? Вопрос, на который она сама не знала ответа. Или знала, но боялась признаться. Не себе, не ему - боялась того, что последует за этим признанием. Потому что если сказать «да», то придётся что-то с этим делать. Менять. Исправлять. Требовать. А она устала. Устала требовать, устала ждать, устала надеяться, что он изменится. Или что она изменится. Или что они оба станут теми, кем никогда не были.
Алена откинулась на спинку стула, уставилась в потолок. Там, на побелке, всё та же трещина, которую она собиралась заделать еще год назад. Как и многие трещины в ее жизни, она так и осталась зиять. И Космос был такой же трещиной - заметной, некрасивой, но родной. Без него дом был бы целым, но каким-то стерильным, чужим. А с ним дырявым, холодным, но своим.
Она вспомнила, как они познакомились. Школа. Первый класс. Он был лохматым, шустрым, вечно лез не в свои дела. Она отличницей, любимицей учителей, вечно правильной и скучной. Он дразнил ее, дергать за косу, подкладывал кнопки на стул. Она злилась, била его учебником по голове, но втайне ждала этих выходок. Потому что они делали ее жизнь интереснее. Потому что он замечал ее. Не как отличницу, не как Васнецову, а как просто девчонку, на которую можно смотреть так, как никто другой не смотрел.
А потом началось то самое, что теперь называлось «отношениями». В кавычках. Потому что отношения это когда утром пьют кофе вместе, обсуждают планы, спорят о цвете штор. А у них было все иначе. У них были перестрелки, взрывы, побеги, больницы, похороны. И редкие, очень редкие моменты тишины, когда они просто сидели рядом и молчали. И в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах.
Может, это и есть любовь? Не цветы, не подарки, не прогулки под луной. А вот это умение молчать вместе. Умение терпеть, когда терпеть уже невмоготу. Умение возвращаться, даже когда ушел вроде бы навсегда.
Она вспомнила, как он ждал ее. Долго, очень долго. Через ее отказы, через ее «не сейчас», через ее «давай останемся друзьями». Он ждал. Как пес, который знает, что хозяин вернется, даже если его выгнали вон. И она вернулась. Потому что без него было пусто. Не больно, пусто. Как в квартире, из которой вынесли всю мебель. Вроде бы и стены те же, и окна, а жить невозможно.
А теперь? Теперь он пьет. И она не знает, как его остановить. Вернее, знает, но не может. Потому что каждый раз, когда она пытается, он смотрит на неё так, что она чувствует себя виноватой. В чём? В том, что она есть. В том, что она не может дать ему то, что ему нужно. В том, что она сама сломана и не знает, как чинить других.
Господи, как же это всё заебало. Эти вечные качели. То люблю, то ненавижу. То хочу быть с ним, то хочу, чтобы он провалил к черту. И нет середины. И нет покоя.
И за что она его любит? За что? За синяки? За пьяные выходки? За то, что он вечно влипает в истории, из которых его надо вытаскивать? Или за то, что иногда, когда он трезв и не зол, он смотрит на нее так, будто Алена единственное, что у него есть в этом мире?
Она не знала ответа. И боялась, что никогда не узнает. Потому что любовь это не химия, не биология, не психология. Это какой-то чертов коктейль из всего сразу, и рецепт у каждого свой. У нее с горечью, с кислинкой, с привкусом крови и пороха. И без Космоса этот коктейль был бы просто набором ингредиентов. А с ним жизнью.
Алена вздохнула, взяла бокал, допила вино.
— Люблю, наверное, — сказала она тихо. — Но не так, как в кино. Не так, чтобы бабочки в животе и всё такое. Скорее, как привыкла. Как к старой, неудобной, но родной вещи. Выкинуть жалко, а носить уже невозможно.
— Это не любовь, — заметила Наташа.
— А что тогда? — Алена усмехнулась. — Мы столько пережили вместе. Смерть отца, взрыв, побег, эту долбаную жизнь. Он меня спасал, я его. Он ждал, я бегала. Теперь вот он пьёт, а я терплю. Может, это и есть любовь. Не романтическая херня из книжек, а вот это. Грязное, больное, но своё.
Наташа молчала. Она смотрела на сестру, и в её глазах читалась какая-то взрослая, почти материнская грусть.
— А ты бы хотела по-другому? — спросила она.
Алена задумалась. По-другому? Наверное. Чтобы он не пил, не врывался пьяным, не устраивал сцен. Чтобы просто был рядом. Смотрел на нее тем взглядом, каким смотрел раньше. Не пьяным, не злым, а теплым, почти мальчишеским. Чтобы они могли просто сидеть на кухне, пить чай и ни о чем не думать. Без этой вечной войны, без нервов, без страха, что завтра его не станет. Или ее.
— Хотела бы, — призналась она. — Но у нас не будет по-другому. Понимаешь? Мы оба такие. Сломанные. И вместе мы два сломанных человека, которые пытаются починить друг друга. Получается так себе. Но лучше, чем ничего.
Наташа подошла, обняла ее. Алена почувствовала тепло ее рук, запах шампуня и ещё чего-то домашнего, родного.
— Он придет сегодня? — спросила Наташа.
— Не знаю, — Алена пожала плечами. — Наверное, да. У него синяк, ему нужна аудитория, чтобы жаловаться на жизнь. А я лучший слушатель.
— Ты саркастичная, — заметила Наташа.
— Это моя защита, — усмехнулась Алена. — Если бы я не шутила, я бы давно уже плакала. А плакать это не про меня. Я Васнецова, а мы не плачем. Мы пьем вино и шутим про трупы.
Она подняла бокал, отхлебнула. Вино было терпким, почти горьким. Как и её жизнь.
— А если он придет и опять начнет? — спросила Наташа.
— Тогда Надя ему снова врежет, — Алена усмехнулась. — У нее хорошо получается.
Они помолчали. В кухне было тихо, только часы тикали на стене. Алена думала о том, что, наверное, это и есть счастье. Не в деньгах, не в карьере, не в признании. А вот в этом - сидеть на кухне с младшей сестрой, есть ее дурацкий суп, пить вино и говорить о любви. О той самой, которая не умирает, даже когда ее пытаются убить.
За окном кто-то припарковался. Хлопнула дверца. Шаги на лестнице.
— Идет, — сказала Наташа.
— Знаю, — вздохнула Алена.
Она не встала встречать. Просто налила еще вина и приготовилась к новой порции безумия. Потому что это была ее жизнь. И она научилась в ней плавать. Даже когда волны накрывали с головой.
Дверь в кухню открылась, и на пороге возник Космос. Небритый, нечесаный, в помятой рубашке, которая явно была той же, что и вчера. Синяк на щеке расцвел фиолетово-синим, и это придавало ему вид человека, который только что участвовал в подпольном боксерском турнире и, судя по всему, проиграл. В руках он держал пакет видимо, дары природы в виде пива.
— О, вы тут ужинаете, — сказал он, оглядывая стол. — А меня не ждали?
— А ты напрашивался? — Алена подняла бровь.
— Всегда напрашиваюсь, — он поставил пакет на стол, сел на свободный стул. Глянул на Наташу, кивнул. — Привет, мелкая.
— Привет, — Наташа смотрела на него с любопытством, смешанным с опаской. Вчерашнее представление, видимо, впечатлило ее надолго.
Космос налил себе пива из банки, отхлебнул, поморщился то ли от вкуса, то ли от того, что движения еще отдавались болью в челюсти. Алена ждала. Она знала, что он пришел не просто так. Космос не умел просто так. У него всегда был повод - либо выпить, либо пожаловаться, либо устроить драму. Сейчас, судя по выражению его лица, назревала драма.
— Вась, — начал он, глядя в стол. — Тут такое дело...
— Говори уже, — поторопила Алена. — Не тяни резину. Я устала, хочу спать, а не разгадывать твои загадки.
— Пчелкин знает, — выпалил Космос. — Про Надю. Что она вернулась.
Алена замерла. Внутри все оборвалось. Не от страха - от злости. Холодной, бешеной злости, которая поднималась откуда-то из глубины и требовала выхода.
Как? Откуда, блять? Она только сегодня сказала Сашке. И то в кабинете, без свидетелей. Надя не светилась, Наташа тоже. Откуда он узнал?
— И как он узнал? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но сталь в нем уже прорезалась.
Космос молчал. Пил пиво, не поднимая глаз. И это молчание было красноречивее любых слов.
— Космос, — голос Алены стал тише, но от этого только опаснее. — Как он узнал?
— Я сказал, — буркнул он, наконец поднимая взгляд. В его глазах было что-то похожее на вину. Или на страх. Или на то и другое вместе. — Ну, я думал, что подготовлю почву и все такое. Чтобы они встретились и все спокойно прошло.
Он замолчал, правда ненадолго. Но вот Васнецовой захотелось чтобы он замолчал навсегда.
— А он скандал устроил. Там все на звездюлях летали. — Он сделал глоток пенного и продолжил. — Люда чуть ли не заявление на увольнение там уже подписывала, Сашка сидел хмурый как обычно. А Фила не было, он пока не знает.
Алена смотрела на него, и в голове билась одна мысль: предатель. Сука, предатель. Не враг, не конкурент. Свой. Тот, кому она доверяла. Тот, с кем делила постель и планы. Тот, кто клялся в верности.
— Ты охренел? — спросила она тихо. — Совсем, блять, охренел?
— Вась, я не хотел...
— А что ты хотел? — Алена встала, оперлась руками о стол, нависая над ним. — Ты хотел, чтобы он знал? Чтобы он приехал сюда, устроил скандал? Чтобы Надя, которая только вернулась, сразу вляпалась в это дерьмо?
— Я не думал...
— А надо было думать! — она уже почти кричала. — Головой, блять, думать! У тебя она есть или только для того, чтобы синяки собирать?
Наташа замерла, прижавшись к стене. Ее глаза были широко раскрыты. Космос сидел, опустив голову, и молчал. А Алена смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает новая волна злости. Не на него, на себя. Потому что она знала, что он такой. Всегда был таким. И все равно доверяла. И все равно надеялась.
Дура. Какая же дура, Васнецова. Верит в людей, которые не умеют держать язык за зубами. Думает, они изменятся. А они не меняются. Они просто ждут момента, чтобы облажаться.
— Ладно, — она выдохнула, села обратно. — Что сделано, то сделано. Теперь будем расхлебывать.
— Вась, прости, — Космос поднял на неё глаза. — Я правда не хотел. Я просто...
— Просто ты идиот, — перебила Алена. — Идиот с больной головой и еше более больным сердцем. И я, дура, до сих пор с тобой вожусь.
— Любишь, — усмехнулся он.
— Вот ты и пользуешься, — огрызнулась она. — Иди уже. И не лезь больше, я сама все улажу.
Космос кивнул, поднялся. На пороге задержался, обернулся.
— Вась, — сказал он. — А ты правда меня любишь?
Алена посмотрела на него долгим взглядом. На его синяк, на его виноватые глаза, на его дурацкую рубашку, которую она обещала погладить ещё неделю назад.
— Люблю, — ответила она. — Иди уже, Холмогоров. А то я передумаю.
Он ушел, и в кухне снова стало тихо. Только часы тикали. Алена налила себе ещё вина, выпила залпом.
— Все нормально? — спросила Наташа.
— Нормально, — Алена усмехнулась. — У нас все нормально. Мы же семья. У нас такие разборки в порядке вещей.
Наташа ничего не сказала. Просто подошла, обняла. И Алена позволила себе на секунду закрыть глаза и просто дышать. Не думать. Не злиться. Не бояться. Просто быть.
Предатель. Но наверное это слишком громко. Он не хотел навредить. Он просто не умеет думать головой. У него вместо головы вечный двигатель, который генерирует одни только проблемы.
Космос. Дурак. Идиот. Любимый идиот, который вечно влипает в истории, а потом смотрит виноватыми глазами и говорит: «Вась, я не хотел». А она верит. Потому что любит. Потому что без него пустота. Потому что он ее якорь, хоть и ржавый, и постоянно срывается с цепи.
Пчелкин знает. Значит, скоро будет буря. Он не умеет ждать. Он ворвется, как ураган, и будет требовать, кричать, доказывать. И Надя не готова, она только вернулась, только начала оттаивать. А теперь ей придется встречаться с ним раньше времени. И неизвестно, чем это кончится.
Почему? Почему он не мог промолчать? Он же знал, чем это грозит. Знал, что Надя хочет сама всё рассказать. Знал, что Витя это пороховая бочка. Но все равно сказал. Потому что он верит, что все должны знать. Что тайн не должно быть. Что честность это лучшее, что есть. Идиот.
Что теперь? Теперь ждать. Ждать, когда Пчела объявится. Ждать, когда Надя встретится с Сашей. Ждать, когда все это дерьмо выплывет наружу. А оно выплывет. Обязательно. Потому что так всегда бывает.
Решение было одно, звонит Наде. Она должна была, хотя нет, она обязана была рассказать. Иначе Надя не обрадуется такому сюрпризу, не самый лучший презент на возвращение блудной сестры и подруги.
Алена сидела на кухне, сжимая в пальцах телефон, и смотрела на экран. Номер Нади. Свежий, новый, который она еще не успела занести в память, но выучила наизусть после первого же набора. Палец завис над кнопкой вызова. Она знала, что должна позвонить. Должна сказать. Но слова застревали в горле, как кости.
Трусиха. Боится позвонить собственной сестре и сказать, что все пошло по пизде. А ведь должна была предвидеть. Должна была знать, что Космос не умеет молчать. Что он влезет, как слон в посудную лавку, и все разнесет. Но нет, она надеялась. Она всегда надеется. И каждый раз обламывается.
Она нажала вызов. Гудки тянулись бесконечно. Алена смотрела на стену, на выцветшие обои, на трещину в углу, и ждала. В голове крутился сценарий разговора. Она отрепетировала его уже сто раз, но все равно не была готова.
— Васька, — голос Нади прозвучал глухо, будто она уже знала, что скажет Алена.
Алена выдохнула. Собралась. Голос должен быть ровным. Без паники. Без эмоций. Только факты.
— Всё просрали, — сказала она, и эти слова упали в трубку тяжело, как камни. — Пчелкин знает. Что ты здесь. Что жива.
Блять, как же это погано. Сообщать человеку, который только начал дышать свободно, что его враг, нет, не враг, но черт его разберет, уже в курсе. И теперь ждать, что он ворвался, как ураган, и всё сметет.
Она замолчала, давая Наде время переварить. Сама смотрела в окно, где дождь все моросил, и капли стекали по стеклу, как слезы. В голове крутились обрывки: Космос, его виноватые глаза, его признание. Она тогда сдержалась, не убила. Пожалела. А теперь жалела, что пожалела. Надо было врезать ему по-настоящему. Не в челюсть, а в то место, где мозги должны быть. Чтобы в следующий раз думал, прежде чем открывать рот. Но ты не врезала. А она, как всегда, простила и теперь расхлебывает.
— Космос, — продолжила она, не дожидаясь вопросов. — Решил, видимо, что намек это когда бьешь кувалдой по лбу. После вашей поездки он поехал подготовить почву. Видимо, напрямую сказал. Витя все понял. Только что был у Саши. Истерика. Он не просто в ярости. Он в бешенстве.
Истерика это мягко сказано. Люда чуть не написала заявление. Саша сидел как каменный. А Витька метался по кабинету, как зверь в клетке, и орал так, что стекла дрожали. Хорошо, что Фил не знает. Пока. Но узнает. Обязательно. Потому что в этой истории все все узнают рано или поздно. И тогда начнется настоящий ад.
Она ждала реакции Нади. Тишина в трубке затягивалась. Алена представила, как сестра сейчас сидит там, в своей временной клетке, и переваривает новость. Как ее мозг лихорадочно просчитывает варианты, ищет выходы, но находит только тупики. Знакомая картина. Сама такая. Сидит, смотрит в стену, и думает, как выкрутиться. А выхода нет. Только вперёд. Сквозь дерьмо.
— Надь, ты меня слышишь? — спросила она, чтобы убедиться, что сестра не отключилась. — Тебе сейчас нельзя с ним видеться. Никак. Нигде.
Если они встретятся сейчас, это будет катастрофа. Витька в таком состоянии может наговорить лишнего. Или сделать. А Надя не железная. Она сломается. Или взорвется. И тогда помириться будет невозможно.
— Понимаю, — голос Нади прозвучал глухо, но в нем чувствовалась сталь. — Это катастрофа.
— Это не катастрофа, — поправила Алена, хотя сама думала иначе. — Это отсрочка приговора. Ты придешь к Саше, получишь позицию, легитимизируешься. И только потом, с холодной головой и бумагой от Белова в руках, ты поговоришь с Пчелкиным. Поняла?
Поняла ли она? Надежда всегда понимала. Схватывала на лету. Но понимание и выполнение, разные вещи. Особенно когда речь идет о Вите. Тут у Нади все системы дают сбой. Алена думала о сестре и чувствовала, как внутри поднимается что-то теплое и одновременно горькое. Надя. Старшая. Та, кто всегда была умнее, хладнокровнее, расчетливее. В детстве Алена завидовала ей, этой способности просчитывать все на три хода вперед, не поддаваться эмоциям, держать лицо при любом раскладе. Потом завидовать перестала. Потому что поняла: за этой броней такая же ранимая душа, как у всех. Просто Надя научилась прятать ее лучше.
Она гений. Гений манипуляции, стратег, человек-калькулятор. Схемы, цифры, связи - все это она перерабатывает в секунды, как компьютер. Но когда дело касается Витьки...
Алена усмехнулась, покачала головой.
Виктор Палыч ее слепое пятно. Ее ахиллесова пята. Ее личная программа-вирус, которая вырубает все защитные системы. С ним она не может быть расчетливой. С ним она становится обычной девчонкой, которая боится признаться в чувствах, боится сделать первый шаг, боится, что ее отвергнут. И эта боязнь превращает гения в идиота.
Она вспомнила, как Надя смотрела на Пчелкина в школе. Как старалась не встречаться с ним взглядом, чтобы не выдать себя. Как краснела, когда он подходил. Как злилась на себя за эту слабость. И как никто, даже Алена, не мог ей помочь. Потому что когда дело касалось Вити, Надя становилась глухой и слепой. Она не слышала советов, не видела очевидного. Она просто замирала, как кролик перед удавом, и ждала.
Идиотка. Умница, красавица, стратег и идиотка. Потому что боится того, чего бояться не надо. Потому что Витя тоже на нее смотрит. Всегда смотрел. Даже когда она уехала, он искал ее. Он не забыл. И никогда не забудет. А она там думает, что он уже с кем-то, что она ему не нужна. Дура.
— Наташа как? — спросила Надя, и Алена почувствовала в ее голосе страх. Не за себя, за сестру.
— Со мной. В безопасности. — Алена посмотрела в сторону комнаты, где спала Наташа. Девочка устала, вымоталась, но держалась. Молодец. — Но Надь, — голос ее смягчился, стал тем самым, каким бывал в детстве, когда они обе залезали под одеяло и шептались о страшном. — Держись. Не давай слабину. С Пчелкиным надо говорить трезвой. А трезвой ты не бываешь, когда дело до него доходит.
Знает. Знает, что та его любит. Знает, что боится. Знает, что эта встреча будет для нее пыткой. Но Надя должна. Потому что если не она, то кто? Если не сейчас,то когда?
Она отключилась, положила телефон на стол. Посмотрела на свои руки, они дрожали. Васнецова не была готова. Но кто вообще бывает готов к такому дерьму?
Стук в дверь был резким. Таким, что Алена, сидевшая на кухне с чашкой давно остывшего кофе, вздрогнула. Она не любила неожиданных гостей, а уж после вчерашнего визита Космоса и вовсе стала нервной, как загнанная лошадь. Но этот стук был другим - не наглым, не пьяным, а каким-то отчаянным.
— Кто это? — послышался из прихожей голос Наташи. Тихий, встревоженный, с детской неуверенностью, которая заставляла сердце Алены сжиматься. Она уже открыла рот, чтобы ответить, но ее опередили.
— Это я, родная, открывай, — раздался голос Нади, и Алена услышала в нем ту сталь, которую всегда ценила в сестре. Но сегодня в этой стали было что-то еще. Усталость, граничащая с отчаянием.
Она приехала. Значит, что-то пошло не так. Или она просто решила перестраховаться. Но Надька не из тех, кто перестраховывается. Она из тех, кто бьет наверняка. Значит, случилось что-то, чего она не учла.
Дверь распахнулась, и Алена услышала, как Наташа бросилась навстречу сестре. Она не видела этого, но чувствовала по тихому всхлипу, по шороху одежды, по тому, как Надя выдохнула, принимая объятия.
Обнимаются. Внутри кольнуло что-то теплое и одновременно горькое. Как будто не виделись сто лет. А ведь виделись вчера. Но когда живешь на пороховой бочке, каждый день, как вечность.
— Наташа! — позвала она, хотя прекрасно знала, кто пришел. Просто надо было обозначить свое присутствие, показать, что она здесь, что она контролирует ситуацию. Что она не позволит Наде снова все разрушить.
Она вышла в коридор, застыв в дверном проеме. Идеальный вид: деловой костюм, собранные волосы, взгляд, который мог бы просверлить бетон. Она знала, как выглядит со стороны. И знала, что Надя это считывает.
— Это я, Вась, — пробормотала Надя, протискиваясь внутрь и захлопывая дверь. Движения у неё были резкими, нервными, совсем не похожими на ту спокойную, расчетливую женщину, которую Алена знала.
Что-то случилось. Что-то серьезное. Она не просто приехала. Она сбежала. От себя. От своих мыслей. От того, что ей сказал Саша? Или от того, что не сказал?
— Надь, это правда, что Витя знает о нашем приезде? — спросила Наташа, и в ее голосе прозвучала надежда. Да, именно надежда. Алена услышала это отчетливо и удивилась.
Надежда? О чем? О том, что Пчелкин ворвется, устроит скандал и они наконец поговорят? Или о том, что Надя перестанет прятаться? В любом случае, это наивно. И опасно. Потому что Витька сейчас не в том состоянии, чтобы разговаривать. Он в том состоянии, чтобы крушить.
— Правда, — кивнула Надя, и Алена увидела, как та пытается выдавить улыбку.
Улыбка вышла фальшивой, напряженной, как маска, которая вот-вот треснет. Она не улыбается. Она делает вид. Для Наташи. Чтобы та не испугалась. Но Наташа не дура. Она всё видит.
— Надь, ты чего приехала? — спросила Алена, не отрывая от сестры изучающего взгляда. — Думала, ты сразу к Белову рванешь, ситуацию ломать.
Она хотела сказать «решать», но сказала «ломать», потому что именно это Надя и умела лучше всего. Ломать ситуацию, а потом собирать заново. Иногда это работало, иногда нет. Сейчас Алена не была уверена.
— Передумала, — отрезала Надя, направляясь в комнату, которая временно была её. — Ситуация и так сломана. Мне не не ломать, мне из-под обломков вытаскивать то, что ещё не раздавило.
Алена пошла за ней. В комнате Надя уже принялась сгребать вещи в сумку. Документы, одежда. Алена замерла, когда увидела, как сестра достает из-под пояса пистолет - небольшой, черный, зловещий в своей простоте и бросает его в сумку поверх папок.
Стечкин. Стечкин Орлова, он с ним не расставался. Тяжелый, надежный, для тех, кто не любит промахиваться. Надя никогда не промахивается. Надя не взяла бы его с собой, если бы не собиралась использовать. Она услышала, как Наташа вздохнула. Не вскрикнула, не ахнула - просто выдохнула, и в этом выдохе было разочарование. Алена обернулась. Младшая сестра стояла в дверях, бледная, и смотрела не на Надю, а на сумку. На ту самую, куда только что бросили оружие. Вот он, момент истины, когда розовые очки сталкиваются со стальным затвором пистолета. Очки всегда проигрывают. Как показывает практика.
— Орлова! — Алена шагнула вперед, перекрывая Наде путь. Голос ее потерял всю профессиональную вышколенность, в нем зазвучали нотки той самой Васьки, которая могла вломить за оплошность. — Перестань мельтешить! Объясни, что ты надумала. Ты выглядишь так, будто готовишься не к переговорам, а к эвакуации из зоны боевых действий.
— Потому что так оно и есть, — холодно ответила Надя, отводя ее руку. — Переговоры будут. Но не здесь и не сейчас. А пока я буду жить в отеле. Так будет лучше. Безопаснее.
Отель. Она хочет спрятаться. Снова. Как тогда, три года назад. Только тогда она сбежала в Лондон, а теперь в какую-то гостиницу в Москве. Но суть та же: бегство. От страха. От себя. От Витьки.
— Какой отель? — спросила Алена, переходя в режим сбора данных. Она заметила, как взгляд Нади скользнул к паспортам. Три штуки. Фальшивые, наверное. Или нет? Она не знала. И это бесило.
— Тот, о котором знаешь только ты. И то, только страну и город. Не спрашивай название. Чем меньше деталей, тем крепче сон.
Бред. Крепче сон для кого? Для нее? Для нас? Она что, думает, что если они не будут знать, где она, то будут спать спокойно? Да не спать они будут, а с ума сходить от неизвестности.
— А Наташа? — спросила она, кивнув в сторону младшей сестры.
Надя закрыла сумку на молнию. Звук показался Алене невероятно громким, как выстрел.
— Наташа остается с тобой, — сказала она, не глядя на сестру. — Здесь, у тебя, ей безопаснее. Это легальная точка. Все знают, что она твоя родня. Сюда просто так не сунутся. А вот тащить ее по отелям, менять имена, прятаться от каждого шороха это не защита. Это пытка. И я не имею права ее устраивать.
Логично, но черство. Как всегда. Надька умеет отрезать, не моргнув глазом. Даже если это ее собственная сестра.
Тишина в комнате стала плотной, тягучей. Алена смотрела на Надю, на ее напряженные плечи, на сжатые кулаки. Она знала, что сестре тяжело. Но не знала, как помочь.
И вдруг тишину разорвал голос Наташи:
— Я... я поеду с тобой.
Алена замерла. Надя медленно подняла голову. Наташа стояла, бледная, пальцы вцепились в край футболки - чужой, не Надиной, которую Алена дала ей вчера.
— Что? — одно слово, холодное, как сталь. Алена видела, как напряглась Надя, как ее глаза сузились.
— Я поеду с тобой, — повторила Наташа, и ее голос затрясся. Но она не отступила. — Ты не вернешься. Я чувствую. Если я останусь, ты не вернешься. Как тогда.
Вот тебе и наивная девочка. Она не наивная. Она все понимает. И она боится. Не за себя, за сестру.
— Не неси чушь, — резко вступила Алена, чувствуя, как внутри закипает паника. Она шагнула к Наде, блокируя ей путь к двери. — Ты вообще отдаешь себе отчет? Отель это ладно. А дальше что? Твой гениальный план это что, бесконечно мотаться по съемным норам, пока Пчелкин не нагонит или пока деньги не кончатся? Ты думала хоть на шаг вперед? Или у тебя в голове только «сбежать и спрятаться»?
Она не ответит. Потому что у нее нет ответа. Потому что она тоже не знает, что делать. Она просто пытается выжить. Как и все мы.
— У меня есть план, — тихо, с какой-то даже самонадеянной нотой ответила Надя. — Мне нужно время. Чтобы прийти к Белову не трясущейся истеричкой, а человеком с конкретным предложением. Чтобы он видел не проблему, а решение. А для этого нужно пространство, где меня не достанут. Где я могу собрать мысли в кучу, а не в клочья! Понятно?
Она почти крикнула. И тут же замолчала. Алена видела, как Надя сжала кулаки, как ее лицо исказилось на секунду, на долю секунды. А потом снова стало каменным. Слабость. Она показала слабость. Себе и нам. И теперь ненавидит себя за это. Наташа вздрогнула от ее тона и отшатнулась, словно от удара. Алена почувствовала, как напряжение в комнате стало почти осязаемым.
— Какой отель? — спросила она, не отступая. — Конкретно. Если это твой план, то я должна знать точку, откуда можно тебя вытаскивать, когда все полетит к чертям.
— Ты не должна знать! — огрызнулась Надя. — В этом и смысл! Чем меньше людей знает, тем крепче…
— Бред! — Алена перебила её, отчеканивая слова. — Полный бред. Крепче сон? Да ты с ума сошла! Если ты пропадешь по-настоящему, как тебя искать? По каким следам? По фальшивому паспорту, который ты сама же и уничтожишь при первой же опасности? Ты что, вообще не думаешь?
— Я думаю о том, чтобы не тащить за собой в яму всех, кого люблю! — шипела Надя. — Если что случится, вы будете чисты. Никакой связи. Никаких следов.
— А Наташа? — Алена резко кивнула в сторону сестры. — Ты думаешь, если с тобой что-то случится, она будет чиста? Она сойдет с ума. Она будет искать тебя до конца. И ее найдут первой, потому что искать ее будут по всем известному адресу, у меня! Твой план по защите сестры имеет дыру размером с ее собственную голову, которую она, в приступе благородства, сунет в первую же петлю!
Алена замолчала. Она видела, как Надя побледнела, как ее глаза расширились. Она знала, что попала в точку. Что Надя не учла этого. Не учла, что люди, которых она защищает, не бездушные активы в ее таблице. Они будут действовать. Глупо. Эмоционально. Предсказуемо.
И от этого предсказуемого идиотизма не спасают ни одни фальшивые паспорта. И она это знает. Просто не хочет признавать.
— Я... я не поеду, — тихо проговорила Наташа. Сестры повернулись к ней. Она смотрела в пол, обнимая себя за плечи. — Я не хочу быть... дырой в твоем плане. Или причиной, по которой тебя найдут. — Она подняла глаза на Надю, в них стояли слезы, но голос был твёрдым. — Но ты... ты должна дать нам точку. Способ, как тебя найти, если... если станет совсем плохо. Иначе... иначе я сейчас же позвоню Вите и сама все ему расскажу. Чтобы он нашел тебя первым и... и чтобы это кончилось.
Алена смотрела на Наташу и чувствовала гордость. Младшая сестра, которую она всегда считала наивной, оказалась не такой уж наивной. Она научилась шантажировать. На Надиных же уроках выживания. Хорошая девочка. Вся в них.
— Хорошо, — сказала Надя, и ее голос снова стал ровным, хотя и пустым. — Отель «Москва», в Охотном ряду. Помнишь, Вась?
Алена чуть заметно кивнула. Одна из самых известных гостиниц столицы. Не самый безопасный вариант, но и не самый худший. Там много людей, много шума. Легче затеряться.
— Каждые двадцать четыре часа, в полдень, я буду вам звонить. Обязательно. Если не отзвонюсь два раза подряд... значит, все. Одноразовые телефоны. Я буду присылать новый номер на твой запасной, когда смогу. Без подписи.
— Достаточно, — коротко сказала Алена.
Наташа, слушавшая этот обмен, казалось, немного ослабла. У нее появилась хоть какая-то ниточка. Иллюзия контроля. Алена знала, что это только иллюзия, но не стала говорить. Иногда и иллюзии спасают. Не людей, так рассудок.
Надя кивнула, уже разворачиваясь к двери. Ее рука тянулась к ручке.
— Но это не все, — голос Наташи остановил ее как стена. Он звучал не громко, но с той самой металлической ноткой, которую Алена слышала в зеркале, когда приказывала самой себе не сдаваться.
Надя медленно обернулась. Наташа стояла прямо, руки больше не обнимали себя в испуге. Они были опущены вдоль тела, пальцы слегка подрагивали, но это было единственное свидетельство бури внутри.
— Ты поклянешься, — сказала Наташа. И это не было просьбой. — Что вернешься. Сюда. Домой. И... — она сделала крошечную паузу, вбирая воздух, — и что помиришься с Витей. Наконец.
Алена замерла. Она посмотрела на Надю, ожидая взрыва. Но Надя просто стояла, глядя на сестру, и молчала.
Это уже не наивность, это ультиматум. Тихий, отчаянный и опасный. Наташа требует невозможного. Но она права. Потому что без этого всё остальное не имеет смысла.
— Хорошо, — прошептала Надя. — Клянусь. Я... вернусь. И я поговорю с Витей. Не как Орлова с Пчелкиным. Как... как Надя с Витей.
Она не сказала «помирюсь». Она сказала «поговорю». Алена знала, что это все, на что Надя способна сейчас. Но, судя по тому, как Наташа медленно, будто с невероятным облегчением, кивнула, этого было достаточно.
— Ладно, — просто сказала Наташа и отступила, освобождая путь к двери. — Тогда поезжай. Только будь осторожна, Надь. Не пропадай, хорошо?
Надя больше не смотрела на них. Она вышла в подъезд, и дверь за ней закрылась. Алена смотрела на закрытую дверь, за которой скрылась Надя, и чувствовала, как внутри медленно разгорается что-то тяжелое, липкое, похожее на страх. Не тот страх, который заставляет бежать, а тот, который приковывает к месту и заставляет смотреть в одну точку, перебирая в голове самые страшные сценарии. Она знала этот страх. Он был ее постоянным спутником последние три года. С тех пор, как Надя исчезла в лондонском тумане, оставив после себя только тишину и недосказанность. И вот она вернулась. Вернулась, чтобы снова уйти. В отель, под чужим именем, с пистолетом в сумке. Чтобы воевать. С кем? С Витькой? С собой? С тем миром, который ее не принимает?
Она повернулась к Наташе. Та стояла у стены, прижавшись спиной к обоям, и смотрела в одну точку. Слезы уже высохли, но лицо было бледным, почти прозрачным. Алена видела, как дрожат ее руки, как она кусает губу, чтобы не разреветься снова. Гордая, как и Надя. Как и все мы. Гордая, упрямая, боится показать слабость. Даже сейчас, когда ее мир снова рушится.
— Наташ, — позвала она тихо, подходя ближе. — Ты как?
— Нормально, — ответила та, но голос дрогнул. — Она ушла. Опять.
— Она вернется.
— Ты сама в это не веришь.
Алена замолчала. Потому что Наташа была права. Она не верила. Не потому, что Надя была слабой или безответственной. А потому, что знала её слишком хорошо. Надя никогда не обещала того, что не могла выполнить. А сегодня она обещала вернуться. И это обещание прозвучало как приговор. Она обещает, когда не уверена. Когда надеется, что это ее успокоит. Или их. Но они знают. Они всегда знают. Она подошла к Наташе, обняла ее, прижала к себе. Та была холодной, как лёд, и такой же хрупкой. Алена чувствовала, как под ее ладонями бьется сердце - быстро, испуганно, как у пойманной птицы.
— Ты молодец, — сказала Алена. — Что сказала ей. Что потребовала клятвы. Она запомнит.
— А если не сдержит? — прошептала Наташа. — Если с ней что-то случится?
— Не случится, — Алена сказала это так, будто сама верила. — Она сильная. Она выжила в Лондоне, выживет и здесь.
Сильная. Слишком сильная. И это ее слабость. Потому что она не умеет просить о помощи. Не умеет признавать, что ей страшно. Она просто идет вперед, не оглядываясь, и тащит за собой всех нас. А мы тащимся, потому что боимся остаться без нее. Алена отпустила Наташу, отошла к окну. Дождь все моросил, и капли стекали по стеклу, как слезы. Она смотрела на улицу, где только что скрылась Надя, и думала о том, что жизнь - странная штука. Сегодня ты здесь, завтра - там. Сегодня ты обнимаешь сестру, завтра не знаешь, жива ли она.
И каждый раз, когда Надя уходит, она чувствует, что прощается с ней навсегда. Не потому, что она не вернется. Потому что каждый раз она возвращается другой. Более жесткой, более закрытой, более далекой. И Алена боялась, что однажды она вернется такой чужой, что она ее не узнает. Она услышала, как Наташа села на диван, как тихо всхлипнула. Алена обернулась. Младшая сестра сидела, сжавшись в комок, и смотрела в пол. Ее плечи тряслись, но она не издавала ни звука. Она плачет молча. Как учила Надя. Не показывать слабость. Не давать повода. Даже когда внутри все разрывается. Алена подошла, села рядом, обняла ее снова. Наташа прижалась к ней, и Алена почувствовала, как та дрожит.
— Всё будет хорошо, — повторила Алена, хотя сама уже не верила. — Она вернется.
Куда? В эту квартиру? В этот бардак? В эту жизнь, где каждый день война, а каждое утро битва за выживание? Мы вернемся, потому что нам некуда больше идти. Потому что это наш дом. И мы будем держаться за него, даже когда он рушится.
Она гладила Наташу по голове и думала о том, что Надя, наверное, сейчас едет в своей машине, сжимая в руках сумку с пистолетом и фальшивыми паспортами. Она, наверное, смотрит в окно и тоже думает. О них. О том, что оставила. О том, что могло бы быть, если бы не война. Но войны не будет, не может быть. Потому что она не дест. Она сама вытащит ее. Даже если придется вытаскивать из-под обломков.
Она посмотрела на часы. Половина первого. Надя, наверное, уже в отеле. Или еще в дороге. Алена надеялась, что с ней все в порядке. Надеялась, что она не наделает глупостей. Надеялась, что завтра они увидятся снова.
Надейся, Васнецова.Надейся. Это все, что нам осталось.
Она встала, подошла к окну. Дождь стихал. За серой пеленой угадывалось что-то светлое. Может, солнце. А может, просто усталость играет с глазами.
— Наташ, — позвала она, не оборачиваясь. — Иди спать. Завтра будет новый день.
— А если она не позвонит? — тихо спросила Наташа.
— Позвонит. Она обещала.
А обещания, это единственное, что у нас осталось. Кроме друг друга. Она смотрела в окно и ждала. Ждала, когда Надя позвонит. Ждала, когда всё наладится. Ждала, когда страх отпустит. Но страх не отпускал. Он сидел где-то под ребрами и дышал в такт сердцу. И Алена знала, что он не уйдет, пока Надя не вернется. Или пока она сама не поймет, что бояться нечего.
А это, как она знала, было невозможно. Потому что бояться всегда было чего.