Глава тринадцатая
На холодной земле стоит город большой,
Там горят фонари и машины гудят.
А над городом — ночь.
А над ночью — луна.
И сегодня луна каплей крови красна.
Дом стоит, свет горит,
Из окна видна даль.
Так откуда взялась печаль?
И вроде жив и здоров,
И вроде жить — не тужить.
Так откуда взялась печаль?
«Печаль» Кино
Кто может быть ближе сестры? Не просто родственницы, а сестры по духу, по интересам. Шанс встретить такого человека очень мал, но Алене повезло.
С Надькой они познакомились когда им было лет пять от роду. Орлов пришел к ним вместе с дочерью в гости, так сказать посидеть по семейному. С того момента и до сегодняшних дней Алена и Надя стали неразлучными. В одну школу пошли, в один класс. В одной компании гуляли. А потом и вовсе стали семьей. Для Алены Надя всегда была признаком целеустремленности и чего-то успешного. Алена отчего-то всегда рассматривала сестру как человека крайне успешного, и видела в ней финомен нескончаемых идей по потреблению любых денег и прочей херни которая ее если не сделает богаче, сделает точно успешнее в той или иной сфере. В этом в какой-то мере и были их с Надей различия. Надя любила деньги в процентном соотношении с семьей пядесят на пядесят. Алена же могла спокойно обойтись без денег, она ими одержима к счастью не была и виденья политики жизни с Надей расходились. Но мы отходим от темы. Вообщем Надя для Алены человек крайне близкий и незаменимый. Не было бы Нади не было бы и той Алена которая сейчас мерно помешивала щи в кастрюле. Даже если они в какой-то степени были антонимами, одна на стороне совсем грязного и злого мира, другая на стороне социального конкретно мнения добра и справедливости, они все же нашли друг в друге самую крепкую связь которую разорвать ну навряд ли получится, они друг друга если так посмотреть дополняли.
Да и вообще Алена мало в ком видела настолько близкого человека. Надя всегда по своему была рядом, даже пока находилась в Англии. Сама суть ее существования заставляла не падать духом, потому что увидеть разочарование в глазах Орловой приравнивалось к полному краху. Поэтому Васнецова, как человек зависимый от мнения сестры, старалась всегда держаться ради нее.
Именно поэтому новость о возвращении Нади стала для Алены не просто радостным событием, а чем-то вроде второго дыхания. Она стояла на кухне и думала о том, как изменится их жизнь, когда сестра снова будет рядом. Не по телефону, а по-настоящему - в соседней комнате, за тем же столом, с той же чашкой кофе по утрам. И от этой мысли внутри разливалось странное, почти забытое тепло, которое Алена старательно гнала последние два года. Не время греться. Не время расслабляться. Но с Надей все иначе. С Надей можно позволить себе быть чуть слабее. Чуть человечнее.
Она вспомнила, как в детстве они часами сидели на подоконнике в ее комнате, болтали ногами и делились секретами. Надя всегда была старше - не по годам, а по уму. Она первой научилась просчитывать ходы, первой поняла, что мир взрослых это не игра, а война. Алена тогда еще верила в справедливость, в то, что если делать все правильно, то и будет правильно. Надя смеялась, но мягко, без жестокости. «Васнецова, ты наивная дурочка» говорила она, а потом объясняла, как на самом деле работают деньги, связи и человеческие отношения. И Алена слушала, впитывала, училась. Не потому что хотела быть такой, как Надя, а потому что понимала, что сестра права. Мир не делится на черное и белое. И чтобы выжить, нужно уметь видеть оттенки.
Сейчас, спустя столько лет, Алена смотрела на себя и думала о том, что Надя сделала ее сильнее. Не в том смысле, что научила драться или обманывать. Нет. Она научила ее не бояться. Не бояться быть умной, не бояться быть жестокой, когда надо, не бояться признавать свои ошибки. А еще не бояться любить. Потому что Надя, при всей своей расчетливости, любила ее безоговорочно. И эту любовь нельзя было купить или заработать, она просто была. Как воздух.
А Наташа... Наташа была другим полюсом. Там, где Надя учила выживать, Наташа учила жить. Алена помнила, как после смерти Сергея, Наташа часто приходила к ней в комнату. Маленькая, худенькая, с огромными глазами, в которых застыл вопрос: «А что теперь будет?» Алена не знала, что будет. Но она садилась на пол, обнимала сестру и говорила: «Все будет хорошо. Я рядом». И Наташа верила. Верила так, как могут верить только дети. И эта вера была как спасательный круг для утопающего, который не давал Алене сорваться в первые, самые страшные недели. Потому что если ты кому-то обещал, что все будет хорошо, ты должен держать слово. Даже если сам уже не веришь.
Теперь Наташа в Лондоне, и Алена не знает, какая она стала. Взрослая. Наверное, все такая же светлая. Та, что рисует закаты и мечтает о чем-то далеком, недостижимом. Сейчас, помешивая щи, Алена думала о том, что возвращение Нади это не только новая война, но и шанс. Шанс снова собрать их всех вместе. Не как бригаду, не как союзников, а как семью. Ту самую, которая когда-то собиралась за этим столом, спорила, смеялась, строила планы. Ту, в которой было место и расчетам Нади, и ее собственной наивности, и Витькиной дурашливости, и Валериной надежности, и Сашкиной целеустремленности, и Космосу с его вечной улыбкой, от которой у нее до сих пор перехватывало дыхание. И Наташа, конечно. Та, кто умела видеть хорошее даже там, где его не было.
Алена накрыла кастрюлю крышкой и замерла, глядя куда-то в пространство. В голове крутилась одна мысль, которую она никак не могла отпустить: «А имею ли я право на это счастье? После всего, что сделала? После того, кем стала?» Но ответа не было. Или она боялась его услышать.
А потом в голове возник ответ, сам собой. Но не ее, а ответ отца, который когда-то сказал: «Счастье оно не заслуживается, генерал. Оно просто случается». Алена не знала, правда это или нет. Но она очень хотела в это верить. Потому что если счастье случается, значит, у них всех есть шанс. У Нади, вернувшейся в этот ад. У Наташи, затерянной в чужом городе. У Космоса, который ждет ее каждый вечер. И у нее самой - уставшей, злой, циничной, но все еще надеющейся.
В дверь постучали, три удара, два коротких и один длинный, как предупреждение. По спине пробежал холодок и на мгновение Алена застыла, прислушиваясь к шуму за входной дверью. На телевизоре, с какой то программой, которая был включен чисто на фон, она быстро выключила звук. Чтобы тот не мешал услышать посторонние звуки.
В голове уже образовывался план. Кто это мог быть? Космос, вряд-ли он бы предупредил. Витя, редкий гость у нее дома. Саша и Валера, маловероятно, оба заняты семейной жизнью.
Пистолет лежал в комнате, в ящике рабочего стола. Если побежит создаст шум, но успеет его взять примерно за десять, максимум пятнадцать секунд. В нем полный магазин, дополнительных патронов нет, Космос обещал привезти через пару дней. Если стрелять точно и метко, то их вполне хватит. Кухонный нож плохое оружие, неизвестно что есть у этих за дверью.
Шанс, что это кто то из недоброжелателей мал, но не равен нулю. Поэтому тихо, словно по минному полю, Васнецова прокралась к двери. Засов громко щелкнул, но цепочку она не сняла. Как будто она ее защитит, ну конечно. Дверь приоткрылась, а за ней две девушки.
Одна высокая, статная. Черное каре обрамляла лицо, придавая ему еще более жесткий вид. Челка почти закрывала глаза, отчего казалось, что взгляд у нее исподлобья. Черное пальто, приталенное. Подчеркивает фигуру. Ей идет.
Другая. Роста чуть ниже Алены. Светленькая, русые волосы заплетенные в косу и лежавшие на левом плече. Голубые глаза смотрели на Васнецову с таким детским восторгом, что в груди все сжалось.
Они вернулись.
Дверь резко захлопнулась, позволяя хозяйке квартиру снять цепочку и так же резко открылась. Алена обвела взглядом сестер.
Она стояла на пороге, и вся ее вышколенная осанка, вся маска старшего лейтенанта КГБ, которая давала трещину только в моменты ярости или горя, сейчас просто рассыпалась. Строгое лицо смягчилось, распалось на чистую, неподдельную и оттого немного глупую радость. В глазах, обычно таких расчетливых, запрыгали теплые, озорные искры, которые зажигались только для своих. Для них.
— Боже... — выдохнула Алена, и ее голос, обычно четкий и стальной, внезапно сломался, стал рыхлым и теплым. Она не стала церемониться, рывком втянула Надю в тесную прихожую и зажала в объятиях, от которых пахло детством, дешевым порошком «Лотос» и чем-то неуловимо родным.
Она чувствовала, как Надя на секунду окаменела, а потом ее руки сами сомкнулись на спине. Алена вжалась лицом в ее плечо и вдохнула этот коктейль: лондонская сырость, чужая пудра и все то, чем пахла Надя раньше - дорогие духи, напряжение и бесконечная, скрытая нежность. В горле встал ком. Она стиснула зубы, чтобы не разреветься, и крепче прижала сестру к себе. Сколько ночей она не спала, думая о том, увидит ли их ещё когда-нибудь.
— Васька, — выдавила Надя хрипло, и это прозвучало почти как ругательство.
Алена отстранилась, держа ее за плечи, и уставилась в лицо. Не смотрела, сканировала. Каждую новую морщинку, тени под глазами, ту жесткую складку у губ, которую раньше не было. Читала следы времени, стресса, ночей без сна. Взгляд скользнул к коротким, угольно-черным волосам. На губах дрогнула знакомая, ехидная усмешка. Она хотела сказать что-то язвительное, но голос дрогнул.
— Что, Надь, все-таки психанула? В цвет отца? — спросила она тихо, почти беззвучно. Она помнила ту ночь, когда Надя, обезумев от горя, кричала, что отрежет все к чертовой матери и перекрасится, лишь бы ничего не напоминало. А она, Алена, тогда держала ее за плечи, не давая упасть.
— Как видишь, — ответила Надя. Голос вернулся к ней, низкий и с хрипотцой. — Страшная? Похожа?
— Да иди ты, — Алена фыркнула, но в ее глазах стояла та самая, понимающая тяжесть. — Похожа на готическую панк-версию себя же в шестнадцать. Живая, главное. Живая и здесь.
Она потянула к себе теперь уже Наташу, которая стояла, прижавшись к косяку, и вдруг поняла, как сильно боялась, что не доживет до этого момента.
— Наташка! Иди сюда, дай на тебя поглядеть! — Голос ее снова стал громким, бытовым, залихватским, но внутри все дрожало. — Красавица. Совсем не та сопливая девчонка, которую мы провожали! Тебя, я смотрю, Лондон откормил неплохо.
Она прижала Наташу к себе и почувствовала, как та дрожит мелкой дрожью. И в этом дрожании был и страх, и радость, и тоска по дому. Алена гладила ее по спине и думала о том, сколько раз за эти годы она представляла эту встречу. И никогда не представляла, что будет так больно и так хорошо одновременно.
— Ладно, ладно, расцеловки, — первой опомнилась Алена, смахнув тыльной стороной ладони предательскую влагу с ресниц. Она не плакала. Она не плакала никогда. Но сейчас глаза почему-то защипало. — Проходите, царицы заморские, в мои хоромы. Только не пинайте хлам - все ценное, а что не ценное, то памятное.
Она произнесла это с нарочитой, театральной серьёзностью, и сама услышала в своём голосе ту самую Ваську, которая когда-то ютилась на даче у Космоса с Надькой и считала каждую пустую бутылку от колы артефактом вселенской важности.
Пока Надя с Наташей проходили в комнату, Алена метнулась на кухню. Руки дрожали. Она подошла к плите и начала помешивать щи в кастрюле. Надо было чем-то занять руки, чтобы не разреветься. Она слышала, как они возятся в комнате, как Наташа ахает, узнавая старые вещи. И от этих звуков внутри разливалось тепло, которого она не чувствовала уже очень давно.
Когда Надя вышла на кухню, Алена уже сидела за столом, делая вид, что поправляет скатерть. Она чувствовала на себе ее взгляд - быстрый, сканирующий, профессиональный. И гордилась тем, что Надя не увидит на ее лице ничего лишнего. У нее была отличная выучка.
— Тихо у вас, — вдруг тихо процедила Надя, размешивая ложкой густую сметану в щах. — Не по-Васнецовски.
— А я, Надь, взрослеть начала, — хмыкнула Алена, отламывая кусок черного хлеба, хотя совсем не хотела есть. — Шум это к Космосу. Он как прознает, что вы вернулись, вломится сюда с криками о воссоединении. Можешь готовить психику.
Она произнесла это легко, но внутри все сжалось при мысли о том, как Космос отреагирует. Она не говорила ему. Ничего не говорила. Знала, что он будет рваться встречать, помогать, а ей нужно было сначала самой увидеть, убедиться, что они живы. Что это не сон.
При имени Космоса уголок рта Нади поднялся. Это было непроизвольно, само по себе. Алена заметила и усмехнулась про себя. Ну да, Космос он на всех действует. Даже на Надьку, которая в последние годы разучилась улыбаться.
Наташа, сидевшая рядом, оживилась. Глаза загорелись, как у ребнёнка, который увидел прилавок с игрушками.
— А он… он как? — спросила она тихо, будто опасаясь, что Надя вновь огрызнется.
Алена, удивившись ее реакции, улыбнулась. Вот оно, девичье сердце.
— Да как всегда. Бешеная турбина на лежачем полицейском, — безжалостно констатировала она, но в глазах промелькнула смесь нежности и раздражения, которую она годами питала к Холмогорову. — То философ, то дебошир. Он, в отличие от всех, не меняется. Сейчас, наверное, очередную идею века вынашивает.
Она говорила о Космосе, а думала о том, как он обрадуется, когда узнает. Как будет носиться по квартире, шуметь, может быть, даже всплакнёт, хотя ни за что не признается. И от этой мысли стало легче. Как будто ее личное, давно замороженное счастье, тоже начало оттаивать.
— А остальные как? — спросила Надя, и в ее голосе Алена уловила ту самую нотку, которая появлялась, когда та переставала играть роль и начинала быть собой.
Алена положила ложку, облокотившись на стол. И будто щелчком переключила режим: с Васьки на старшего лейтенанта Васнецову. Локти на стол, пальцы в замок. Приняла боевую стойку. Она знала, что сейчас придется говорить о том, о чем не хотелось. О том, как все прогнило за эти годы. О том, как они все менялись, и не всегда в лучшую сторону.
— Ну что ж, докладываю, товарищ офицер. Только без протокола, пожалуйста. У нас с протоколами отношения сомнительные.
Запнулась. Слегка. Дрожь в голосе выдавало ее. А самый лучший способ избавиться от волнения, что? Правильно! Конечно бутылка водки.
— Черт с вами, — буркнула она себе под нос, внезапно став похожей на самую сердитую девчонку со двора. И резко встала. Потянулась к верхней полке, туда, где за баночками вишневого варенья прятался стратегический запас государственной важности.
Гремуче звякнув о стекло, на свет божий явилась пузатая поллитровка «Столичной» без этикетки и три стопочки, потертые до благородной матовости. Будто их не мыли, а шлифовали годами, снимая всё лишнее. Как и всю их компанию.
— Раз уж по такому поводу собрались, — Алена поставила все это на стол с таким стуком, что, казалось, дрогнула тарелка. Она застолбила территорию. Вечер теперь официально ее. И тема, соответственно, тоже. — И тема интересная подоспела. Наташ, ты тоже будешь? Для бодрости?
Наташа кивнула, и Алена почувствовала укол совести. Она должна была оберегать ее, а не втягивать в свои разборки. Но Наташа уже выросла. И она имела право знать. Или Алена просто устала одна нести этот груз?
Орлова молча наблюдала, как Алена с казенной ловкостью откручивает тугую крышку. И бац! Тот самый запах. Не просто водка. Это был запах общей юности. Запах дешевых духов, школьной формы, первой сигареты за гаражами и вот этих кухонных посиделок, где решались судьбы мира. Нос всегда был главным провокатором ностальгии. Бьет точно в мозжечок, минуя все защитные механизмы. Алена почувствовала, как внутри что-то отпускает, и тут же испугалась этой слабости.
— Ну что, — Алена подняла стопку. В ее глазах мелькнул тот самый озорной огонек, но почти сразу погас, смененный усталой серьезностью. — За возвращение непутевых сестер. И за то, чтобы на этот раз все обошлось с меньшими потерями.
Оптимистично, — подумала она. — Прямо как: за то, чтобы после тонущего «Титаника следующий корабль лишь слегка протек.
Они чокнулись. Звон был коротким, ясным, честным.
Алена выпила, лишь слегка моргнув. Натренировалась. Госбезопасность. Наташа скривилась, закашлялась. Алена беззлобно усмехнулась, пододвинула ей тарелку.
— Вот дура, — сказала она беззлобно. — Не изменилась же. Всегда тебя на первых глотках колбасило. Заешь, страдалица.
Наконец ритуал завершен. Алкоголь как социальный клей. Склеивает осколки прошлого в нечто, отдаленно напоминающее настоящее. Алена откашлялась, возвращаясь к докладу.
— Белый на вершине пищевой цепи, — начала она, и голос ее стал ровным, рабочим. — Точнее, он так считает. Ты ж его знаешь, строит из себя патриарха, держит марку. Обороты серьезные.
Она говорила, а сама смотрела на свои руки. Спокойные. Значит, катастрофы нет. Пока.
— Но глаза усталые, — Алена вздохнула, и в этом вздохе был целый мир изношенных нервов и подспудной тревоги. — После всей этой эпопеи с Ольгой, бомбой, нервотрепкой. Я стараюсь в их разборки, все эти стрелки не лезть, знаешь правило: меньше знаешь - дольше живешь. Но видно, что Сашку прессуют. И конкуренты подтягиваются, и силовые структуры проявляют деловой интерес. Я так в сторонке, где надо помогу, где надо направляю.
Она хотела сказать больше. О том, как боится за Сашу. О том, что видит, как он меняется, становится жестче, циничнее. И не знает, как его остановить. Но не стала. Не сейчас.
— А Валера? Он-то как? — вклинилась Наташа. Голос ее прозвучал чуть громче, настойчивее, чем всё, что она говорила до этого.
Алена посмотрела на нее и все поняла. Старый, как мир, сюжет. Для всех Фил был братом, суровым, мудрым и надежным, но для Наташи он всегда оставался просто Валерой. Тем, кто в хаосе их взросления создал для неё тихую заводь. Алёна вздохнула. Сколько можно мучить девочку?
— Фил цветет, зеленеет. — Она усмехнулась, наблюдая, как Наташа зарделась. — А у тебя, Наташенька, откуда такой внезапный жаркий интерес? А то он мне как брат родной, я волнуюсь, знаешь ли.
Она не удержалась от легкого подкола, хотя знала, что это жестоко. Но слишком уж забавно было смотреть, как Наташа пытается что-то вымолвить, оправдаться.
— Шучу я, Наташ, — Алена махнула рукой, смягчая укол. — Фил в кино у нас снимается. Недавно в каком-то фильме эпизодчик отгрохал. Говорит: «Наташка-то права была, твердила в актёры мне надо». Попробовал, снялся. Теперь продюсировать, слышь, задумал. — Она усмехнулась, но в глазах светилась теплая, почти материнская гордость. — А так как был нашим ангелом-хранителем в бронежилете, так и остался. Руководитель охраны у Белого. На Томке женился. Счастливчик, ей-богу.
Голос ее потеплел, стал почти мечтательным. Она сделала паузу, наблюдая за младшей. Та слушала, подперев подбородок ладонью, ловя каждое слово. При упоминании Тамары на ее лице расцвела улыбка. Алена вспомнила, как Наташа всегда мечтала для Фила о «жене хорошей». И вот, нашёл. Сердце Наташи, наверное, сжалось то ли от радости за него, то ли от щемящей грусти, что все это прошло мимо. Алена молча подняла стопку, тост за Валерку. Наташа выпила уже смелее, но улыбка ее оставалась грустной.
Алена перевела взгляд на Надю. Та сидела неподвижно, глядя в одну точку. И Алена знала, о ком она думает.
— Витя..? — Надя даже не смогла подобрать слова. Голос её дрогнул. — Как он?
Алена замолчала на полуслове, оценивающе глядя сначала на Надю, потом на Наташу. На лице младшей мелькнуло что-то вроде понимания. Она всегда чувствовала, как назло. Знала, что это имя занимает особое место в Надином сердце.
— Ну, Виктор Палыч у нас теперь не просто Пчела, а, можно сказать, царь в дорогом костюмчике, — Алена налила себе еще. — Пасеку свою расширяет, мед отовсюду качает, где только может. — Она помолчала. — Дела у него блестящие. Новые связи, новые схемы. Машину сменил на какую-то бронированную дуру, часы на руках такие, что слепым от бликов становишься. Выглядит так, будто сошел с обложки журнала «Криминальный капиталист». — Алена хмыкнула. — Но пчелы ведь не только мед делают. Они еще и жалить умеют. Иногда и своих.
— А в личном плане? — встряла Наташа, и в её голосе слышалась не просто любопытство, а сестринская солидарность.
Алена вздохнула, взгляд стал откровеннее, почти грустным. Она могла бы соврать, сказать, что у Пчелы все отлично, что он давно забыл Надю. Но не стала. Слишком много лжи уже было.
— В личном пусто. Ну, вернее, завалено деньгами, связями, какими-то красотками с глянца, которые мимо пролетают. Но пусто. Иногда напьется, дурак, начинает философствовать. Что деньги просто бумага, а самое ценное, видите ли, испарилось, будто и не было. А он даже не знает, жива ли эта самая ценная или в канаве какой-нибудь лежит.
Алена выдержала паузу, давая словам осесть, как дыму после хорошей затяжки. Надя сделала вид, что её больше интересует крошка хлеба на клеенке.
Царь в дорогом костюмчике, — думала Алена, глядя на Надю. — Ну конечно. Он же всегда к этому стремился. Чтоб сиять, чтоб его замечали, чтоб с его мнением считались. Не просто Витя Пчелкин, а Виктор Палыч, серьезный человек. А ты, Надька, сидишь тут и делаешь вид, что тебе плевать. А сама, наверное, каждое слово наизусть запоминаешь.
— Жалуется, значит, — процедила Надя, не глядя на Алену. Голос ее звучал плоским, почти скучающим тоном. — Бедняжка. Миллионами играет, а счастья купить не может. Классика жанра.
Алена наблюдала за ней исподлобья, как хирург за реакцией пациента на укол. Она знала эту игру. Надя мастерски строила стены из сарказма, а она, Васнецова, мастерски находила в них слабые места.
— Не просто жалуется, — поправила она мягко, наливая себе еще стопку, будто между делом. — Он, когда про тебя заговаривает. Глаза другие становятся. И в них, прости господи, надежда какая-то дурацкая. Будто верит, что если достаточно много денег заработает и властью обзаведется, то однажды дверь откроется, и ты войдешь. И все вернется на круги своя.
Алена замолчала, чувствуя, что сказала лишнего. Но она хотела, чтобы Надя знала. Хотела, чтобы она поняла, как ее ждут. Как по ней скучают. Даже если она сама себе в этом не признается.
— Ты-то как, Ален? — Наташа перевела тему. Посмотрела на сестру пристально, ее взгляд, обычно скользящий по поверхностям, сейчас впивался в Алену, выискивая за маской усталой иронии истинное состояние.
Алена отвела взгляд, потянулась за сигаретой, но так и не закурила, просто покрутила ее в пальцах. Что она могла сказать? Что она устала? Что держится из последних сил? Что боится каждого звонка, каждого шороха? Что иногда, по ночам, сидит на кухне, смотрит на красного зайца и думает: а стоило ли оно того? Стоило ли это все того, чтобы сейчас сидеть здесь, в этой квартире, и врать себе, что все будет хорошо?
— А? Да как все. Живу. Хожу на работу, пишу бумаги, иногда реальных уродов ловим. Смотрю со стороны, как они все… — она махнула рукой в сторону окна, в сторону всего города, где были Саша, Космос, Пчела, Фил, — как они все с ума потихоньку сходят. Каждый по-своему. Стараюсь кого-то подхватить, когда падает. Не всегда получается, правда. Чаще не получается.
Она замолчала, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Слезы злости. На себя. На эту страну. На этот мир, который сломал их всех.
— Иногда кажется, что я такой вот мост. Мост через бурную, грязную реку, которая вот-вот выйдет из берегов и смоет все к чертовой матери. А я все стою, понимаешь? Стою, потому что если я уйду, рухну, то связь между берегами пропадет. И все. Устала, блин, стоять.
В ее голосе, всегда таком уверенном, даже когда она врала, прозвучала такая голая, накопленная до предела усталость, что Надя, не думая, двинулась. Ее рука, сильная, с тонкими, но жесткими пальцами, легла поверх руки Алены, лежащей на столе. Жест получился неловким и угловатым, она разучилась за долгие годы выражать нежность просто так. Но он был теплым. Теплым и твердым.
Алена почувствовала это прикосновение, и внутри что-то дрогнуло. Захотелось разреветься, уткнуться Наде в плечо, как в детстве, и сказать: «Мне страшно, Надь. Мне очень страшно. Я не знаю, как быть». Но она не сказала. Она просто накрыла Надину руку своей и сжала. Крепко, до боли.
— Теперь мы вдвоем будем стоять, — просто, без пафоса, сказала Надя. Ее голос прозвучал низко и твердо, как удар молота о наковальню.
Это было не утешение, не пустые слова. Это было обещание. Клятва. Алена кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она знала, что это правда. Что Надя не бросит. Ни сейчас, ни потом, ни в том хаосе, в который им предстояло нырнуть с головой. Никогда.
Они просидели так еще час, может, больше. Время в этой кухне текло по иным законам, замедляясь, становясь густым, как мёд.
Вспоминали смешное, и смех был лекарством, горьким, но живительным. Как Фил, терпеливый и основательный, пытался научить их вдвоем менять колесо на старой «шестерке». Как все трое в итоге оказались перемазаны в черной, въедливой грязи и машинном масле с головы до ног, а колесо так и не встало на место. Как Пчела, с его вечными расчетами, устроил им целый семинар по теории вероятности, используя потрепанные игральные кости. Как они, Надя и Алена, сговорившись, специально делали самые нелогичные, дурацкие ставки, лишь бы вывести этого ходячего калькулятора из себя, и добились своего, увидев, как на его обычно бесстрастном лице появляется редкое выражение искреннего, почти детского возмущения. Как Саша, всегда такой суровый, несущий на плечах груз лет и ответственности не по годам, однажды явился к ним на порог с огромным, пышным тортом «Прага» в руках. Просто так. Без повода. И стоял, немного нелепо, с этой коробкой в руках, и на его обычно строгом лице светилась корявая, неловкая, но до невозможности искренняя улыбка. «Девчонкам, — буркнул он. — Чтобы сладко было».
Алена смеялась, но в горле стоял ком. Она вспоминала, какими они были. И какими стали. И не знала, что хуже.
Когда глаза у Наташи окончательно слиплись, а ее дыхание превратилось в тихое, ровное сопение - смесь усталости, стресса и действия алкоголя, Алена и Надя переглянулись через стол. Улыбки, появившиеся на их лицах, были одинаковыми: усталыми, теплыми, с оттенком облегчения. Хоть кто-то мог позволить себе отключиться.
Надя молча встала, подняла младшую на руки - та не проснулась, спала крепко, как и всегда, положила на кровать, в отдельной комнате, которую им выделила Алена. Алена наблюдала за ней из коридора. Видела, как осторожно, почти с материнской нежностью, Надя накинула одеяло на спящую сестру, поправила края, ладонью на миг коснулась ее щеки, проверяя температуру. Потом подняла взгляд на Алену, приложила палец к губам в немом «тише» и жестом пригласила ее обратно на кухню, взяв в другую руку недопитую бутылку.
Они двинулись, как сообщники, приглушая шаги. Надя прикрыла дверь в комнату, оставив щель. На кухне было темнее, только тусклый свет от бра над плитой отбрасывал желтые круги на стол. Алена, не включая верхний свет, потянулась к старенькому транзисторному радиоприемнику «Спидола» на холодильнике. Щелкнула тумблером, раздалось шипение, и через мгновение из динамика полился приглушенный, волнообразный звук струнных.
Они уселись на те же стулья, уже без третьей стопки между ними. И когда после инструментального вступления прозвучал первый, чистый и бесконечно печальный голос Тани Булановой, они обе замерли, узнав его мгновенно.
Не плачь… Еще одна осталась ночь у нас с тобой.
«Не плачь». Песня, которая звучала из каждого окна, из каждой машины в тот самый год, когда их мир развалился на куски. Гимн тоски по тому, что уже не вернуть.
Алена опустила голову, уставившись в тень от своей стопки на столе. Она вдруг остро, до боли, вспомнила, как эта же песня играла в машине у Космоса, когда он вез ее тогда, в девяносто первом, с какой-то глупой вечеринки. Он пел под нее фальшиво и громко, смеясь, а она смотрела в боковое стекло на мелькающие фонари и думала, что счастье, наверное, вот это: теплая машина, дурацкая песня и этот красивый, щедрый идиот за рулем, который, кажется, не боится ничего. Она думала о том, как он сейчас, наверное, тоже где-то ее слышит. И не поет. И не смеется.
Алена вздохнула, словно всплывая со дна, и потянулась выключить радио. Но Надя остановила ее жестом.
— Оставь.
— Слишком… — начала Алена, но не закончила. Слишком что? Больно? Правдиво?
— Пусть играет, — тихо сказала Надя, не меняя позы. — Фон. Чтобы не было так тошно.
Алена убрала руку. Надя была права. Тишина сейчас была бы хуже. Она бы заполнилась тем, о чем они обе не хотели говорить. О страхе. О вине. О том, что они стали старше, жестче и, может быть, хуже, чем были когда-то.
— Знаешь, — голос Алены прозвучал хрипловато от выпитого и немой грусти, — я ее ненавидела тогда, эту песню. Казалось, все ее слушают, потому что им больше нечего чувствовать. Декоративная грусть. А сейчас… Сейчас кажется, что она была права. Все и правда прошло. Как сон. Остались только мы. Сидим тут. И эта же песня.
— Ничего не проходит, Вась, — Надя наконец опустила голову, посмотрела на нее. В ее глазах не было ни печали, ни сожаления. Только усталая, беспощадная ясность. — Все просто оседает. Как пыль. А потом, когда включаешь вентилятор, поднимается снова.
— Поэтично, — усмехнулась Алена беззлобно. — И очень депрессивно.
Они снова замолчали. Но теперь молчание было соучастием. Алена чувствовала, как Надя тоже где-то там, в своем мире, перебирает воспоминания. И ей не нужно было слов, чтобы понять, о чем та думает. Они были как два старых, потрепанных корабля, зашедших в одну тихую бухту после долгого и страшного плавания. Им не нужно было сигналить друг другу, достаточно было знать, что другой корабль рядом. Что он тоже помнит силу шторма.
Алена щелкнула языком, разминая затекшую шею.
— Ладно, баловаться кончили. — Она поставила локти на стол, и её голос сменился, стал ровнее, деловитее. — Ты здесь. Скоро пронюхают. Что делать-то будем, генерал?
Надя медленно выдохнула, отставила стопку. Ее взгляд тоже прояснился, хотя усталость висела на ней тяжелым плащом.
— Сначала Саша. Нужно встретиться, поговорить откровенно. Он поймет. Нужно решить, что делать дальше с Введенским, и наконец его нелегальщину легальной красоткой прикрыть.
— Согласна, — кивнула Алена. — Обидится, если узнает последним. Посчитает, что ты его за дурака держишь. А он этого не любит.
— Он всегда меня слушал, — тихо сказала Надя, и в её голосе прозвучала не надежда, а констатация факта. — Не как командир какой-то. Как… как старший брат, который знает, что у младшей сестры иногда башка варит быстрее. Надеюсь, не разучился.
— Не разучился, — подтвердила Алена. — До сих пор, бывает, спросит: «А что бы Надька сказала?». Злился, конечно, когда ты смылась. Для него это был плевок в лицо. Но… понимал, наверное. Или пытался.
Надя кивнула, принимая это. Потом перевела взгляд на дверь, за которой спала Наташа.
— Потом Космос. Его оставлять в неведении нельзя. Взорвется.
Алена нахмурилась. При мысли о том, как Космос отреагирует, внутри все сжалось. Он будет счастлив. И зол одновременно. Он будет кричать, что она ему не сказала, что она не доверяет. А потом обнимет и, может быть, даже всплакнет. И от этой мысли почему-то стало легче.
— С Космосом затягивать нельзя. Тот хотя бы знает, где ты и как ты была, выдохнет наконец. Волновался. Ты его знаешь. — Она закурила, выпустила дым колечком. — Он тебя с пеленок, считай, знает, брат родной почти. И крестный о тебе вспоминал, он рассказывал. Юрий Ростиславович не может смириться с тем, что его крестница пропала.
В ее голосе, когда она говорила о Космосе, дрогнуло что-то теплое и безнадежное. Она знала, что Надя заметит. И знала, что та промолчит. У них были свои, невысказанные боли.
— А потом, — Алена сделала глубокую затяжку, её взгляд стал острым, — потом будет самая жопа. Пчелкин.
Имя прозвучало, как хлопок двери в тишине. Надя не дрогнула, но Алена увидела как на мгновение застыли все мышцы на ее лице, как взгляд стал остекленевшим. Реакция не на угрозу. На что-то глубже. На незажившую рану.
— Он не должен узнать раньше времени, — голос Нади был ровным, но в нем читалось стальное напряжение. — Если узнает со стороны - конец. Он это как личное оскорбление воспримет. Опять.
Алена молчала. Она знала, что Надя права. Пчела не простит, если узнает не от нее. Он и так за эти годы не простил. А теперь.
— Ладно, — Алена потушила сигарету. — Значит, план: я к Саше. Потом ты к Космосу. Потом как решится. — Она помолчала. — Но осторожнее, Надь. С Витей шутки плохи. Он не полезет с кулаками, как Космос. Он просто устранит проблему. Чисто. Даже если ему самому от этого будет хреново.
Они замолчали. Деловой разговор был исчерпан. Опасности названы, планы намечены. Осталось только начать. В тишине кухни снова стало слышно тиканье часов и далекий гул ночного города.
— Ладно, — Алена поднялась, ее кости затрещали. — Каток закрывается. Завтра буду звонить Сашке. А сейчас спать. А то я уже и кофе от водки отличить не смогу.
Надя тоже встала. Они стояли друг напротив друга в тесной кухне, две усталые женщины, на плечах которых лежал груз общего прошлого и очень опасного настоящего.
— Спасибо, Вась, — тихо сказала Надя.
— Дура, — буркнула Алена, но ее рука, потрепавшая Надю по плечу, не убралась. Она замерла, и в ее усталых глазах что-то дрогнуло, трещина в броне, которая появлялась только перед самой Надей. Взгляд стал мягким, почти беззащитным.
И Надя, которая обычно отшатывалась от любых нерасчетливых прикосновений, на этот раз не отстранилась. Она, наоборот, сделала небольшой, неуверенный шаг вперед. И просто обняла ее. Крепко, заведя руки за спину и прижавшись подбородком к ее плечу.
Алена ахнула, не от неожиданности, а от понимания. Она ответила тем же, обвив Надю руками. Они стояли так посреди тесной, пропахшей табаком и щами кухни - две взрослые, израненные жизнью женщины, на мгновение снова ставшие теми девочками, которые прятались от всего мира.
Алена чувствовала, как все тело Нади напряжено, как мелко, почти незаметно дрожат ее плечи. Не от рыданий, а от запредельной усталости и сброшенного, наконец, напряжения. Она прижала сестру крепче, погладила по спине, успокаивая. Как в детстве, когда Надя боялась темноты или пока отца небыло дома. Теперь она боялась за него.
— Все будет, как надо, — прошептала Алена ей в волосы. Голос ее звучал приглушенно, губы почти касались виска Нади. — Я же с тобой. Как всегда.
Надя кивнула, не отрываясь, и ее голос, приглушенный тканью, прозвучал хрипло и неожиданно молодо:
— Прости, что тогда… что втянула тебя во все это.
— Дура, — повторила Алена, но теперь это было ласково. — Сама вписалась. И не жалею. — Она чуть отстранилась, чтобы посмотреть Наде в лицо, держа ее за плечи. — Ты моя сестра. Больше, чем родная по крови какая-нибудь. И бросать своих я не умею. Даже если они упрямые, гордые идиоты, которые сбегают на край света.
Уголки губ Нади дрогнули в попытке улыбнуться.
— Ты тоже идиотка. Но родная.
— Это да, — Алена хмыкнула, и ее глаза внезапно блеснули влагой, которую она тут же смахнула тыльной стороной ладони. — Ладно, хватит нюни распускать. Иди спать. А то завтра мне тебя, сонную тушу, ещё и на встречу с Сашей тащить.
Она отпустила ее, легонько подтолкнув в сторону комнаты. Но связь, восстановленная этим молчаливым объятием, уже висела в воздухе - прочная, незримая нить. Надя задержалась в дверном проеме, обернувшись.
— Спасибо. За все. За то, что осталась.
— Спи, Орлова, — ответила Алена, уже отворачиваясь к раковине, делая вид, что занята уборкой. — А то завтра на твою башку смотреть без слез нельзя будет.
Она слышала, как Надя ушла, как скрипнула дверь в комнату, как наступила тишина. И только тогда позволила себе закрыть глаза и выдохнуть. Руки дрожали. Она сжала их в кулаки, заставила успокоиться.
Они вернулись, — думала она, глядя на свое отражение в темном окне. — Живые. Здесь. Это не сон.
И от этой мысли на душе стало тепло и страшно одновременно. Тепло, потому что они снова вместе. Страшно, потому что теперь она отвечает не только за себя. Не только за Космоса, за ребят. Теперь за Надю и Наташу тоже. И за то, что будет дальше.
***
Сон не шел. Васнецова ворочалась с одной стороны на другую, как неваляшка какая-то. В голове было слишком много мыслей, и даже пригубленная водка не помогла расслабиться. Пачка сигарет осталась лежать на кухне, и идти за ней было не самым лучшим вариантом. Полы скрипят и выдадут все еще не спящую Алену на раз-два, а будить девушек она не хотела. Кому-кому, а им сейчас нужен был спокойный сон и тишина. Оставался лишь один вариант - лежать, смотреть в потолок и думать о вечности.
А подумать было о чем.
Например, как направить Белого на путь истинный. Сашка, конечно, не дурак, но упрямство его иногда граничило с самоубийственной глупостью. Особенно когда речь заходила о том, что ему кажется выгодным. А Фархад, этот восточный гость с бархатным голосом и стальными глазами, умел преподносить выгоду так, что отказываться было почти невозможно. Почти. Но Васнецова умела находить лазейки там, где другие видели только стену. Вопрос только в том, хватит ли времени, чтобы эту лазейку прорыть, пока Белов не ломанулся в закрытую дверь с героиновым ломом наперевес.
А еще надо было организовать встречу Нади с Сашей. Это задача не из легких. Два упертых барана, и шанс, что упрутся друг в друга рогами, был практически стопроцентный. Белов обижен. Он не простил Наде того, что она сбежала, не попрощавшись, не объяснив, оставив его одного разгребать то, что осталось после Крестного. А Надя не умеет просить прощения. Она вообще не умеет просить. И объяснять свои поступки тоже. Она просто делает. И ждет, что другие поймут. А Саша понимать не хочет. Или не может. Или боится. Кто их разберет, этих мужиков с их принципами и обидками.
И еще можно было подумать о том, как отреагирует Витя на приезд Орловой. Вероятно, не слишком радостно. Хотя кто знает этого Виктора Павловича, он человек непредсказуемый, как минимум для Алены. Вот действия Саши или Валеры она предугадать могла, да и предугадывать-то особо нечего. С Космосом были сложности, но по отношению к самой Васнецовой он был весьма предсказуем. А вот Пчелкин темная лошадка, прям как Надька. Идеальная пара, ничего не скажешь.
Они с детства вместе, в плане дружеском, к их огромному сожалению. Алена ведь знала, что сестра неровно дышит к их общему другу. Знала с тех самых пор, как в седьмом классе застала Надю за странным занятием, та сидела над тетрадкой по физике и вместо формул выводила имя «Витя» разными почерками, как будто придумывала, как оно будет смотреться на бумаге в будущем, когда придет время подписывать что-то важное. Алена тогда промолчала, сделала вид, что ничего не заметила. Но запомнила. И даже попытки какие-то предпринимала. То вдвоем их оставит, то отсядет от Нади, чтоб та рядом с Витей сидела. Они в принципе и так часто вместе были. Во втором классе их посадили за одну парту, и понеслось. Перепалки, споры, толкания локтями, вечные «отстань» и «сама отстань». А в старших классах Алена отогнала надоедливого Пчелкина от своей сестры, и после они сидели веселой компанией: Надя и Алена спереди, а сзади пристроились Витя с Космосом, любящие доставать их. А потом выпускной, и Орлова с Пчелкиным уже не контрольные вместе писали, а схемы для Сергея делали. Даже тетрадка у них своя была, общая, куда они записывали идеи, расчеты, планы. А сейчас Алена даже не знала, где она. Может, у Нади с собой. Может, у Вити в сейфе. А может, давно уже сгорела в каком-нибудь пожаре, вместе с другими вещами, которые было жалко, но не настолько, чтобы спасать.
Вообще, Надя и Витя были хорошей парой. Только вот проблема в том, что сами себе это признать не могли. Или могли, но боялись. Алена видела это все. Видела, как Надя замирала, когда Витя входил в комнату, как ее взгляд, обычно цепкий и деловой, вдруг становился мягким, почти беззащитным. Видела, как Витя, всегда такой расчетливый и циничный, вдруг начинал говорить глупости, когда рядом оказывалась Надя. Как он старался быть лучше, умнее, быстрее. Как покупал ей не те цветы, что советовали, а те, которые ей нравились на самом деле. Как помнил, что она пьет только кофе по утрам, а не чай, и всегда ставил на стол чашку, когда знал, что она зайдет.
А потом случился взрыв, и все рухнуло. Надя исчезла. Не попрощавшись, не объяснив, оставив за собой только тишину и недосказанность. Витя искал. Алена знала, что он поднял всех, кого мог, обзвонил, оббегал, заплатил тем, кто мог знать. Он искал ее так, как ищут пропавшее что-то жизненно важное не надеясь найти, но не умея остановиться. А когда понял, что бесполезно, что ее след простыл так надежно, что даже лучшие сыщики разводят руками, он заперся в себе. Перестал спрашивать. Перестал надеяться. И стал тем, кем стал сейчас, Виктором Павловичем, серьезным человеком, у которого все есть и ничего не нужно.
Алена видела, как он менялся. Как с каждым месяцем становился жестче, расчетливее, дальше. Как переставал смеяться по-настоящему, как его улыбка становилась дежурной, как глаза перестали гореть. Он стал идеальным бизнесменом - холодным, циничным, успешным. Но внутри, где-то там, куда он никого не пускал, наверное, все еще сидел тот самый Витька, который в детстве подставлял плечо, когда Надя падала. Который молча протягивал руку через весь стол, чтобы убрать волосы с ее лица. Который выигрывал в карты, чтобы купить ей мороженое.
Надя тоже стала другой. Или просто показала ту, какой была всегда? Она всегда была старшей, ответственной, той, кто держит все под контролем. После смерти отца она стала им. Или, может, просто перестала прятать свою силу. Алена не знала. Она знала только, что сестра умеет любить так, как умеют немногие - тихо, без пафоса, не требуя ничего взамен. Но при этом так, что ее любовь чувствуешь кожей, даже когда она за тысячи километров.
А что, если они встретятся? Если увидят друг друга после трех лет тишины и недосказанности? Алена представляла эту встречу сотни раз, прокручивала в голове разные сценарии. В одном они бросались друг к другу, забыв обо всех обидах, и стояли, обнявшись, пока слезы не высохнут. В другом - стояли друг напротив друга, как два врага, готовые к бою, и молчали, и в этом молчании и боль, и злость, и тоска, и надежда, которая никак не хочет умирать. В третьем расходились, так и не сказав ни слова, и это было страшнее всего.
Но что будет на самом деле, не знал никто. Даже они сами.
Алена перевернулась на другой бок, уставилась в стену. Обои в цветочек, старые, ещё с тех времен, когда они жили здесь с отцом. Мать не разрешала их переклеивать, говорила, что это память. Алена сначала злилась, а потом привыкла. И сейчас эти выцветшие ромашки, казалось, смотрели на нее с немым вопросом: ну и как ты собираешься всё это расхлебывать?
— А никак, — прошептала она в подушку. — Буду делать, что умею. Импровизировать.
Она думала о Космосе. О том, как он отреагирует на новости. Он, конечно, обрадуется. Но сначала разозлится, что ему не сказали, что его не предупредили, что его не взяли с собой встречать. А потом обнимет так, что ребра затрещат, и будет долго молчать, уткнувшись носом в макушку. Он умеет так - молчать, но говорить больше, чем словами. Он умеет быть рядом, когда это нужно, и исчезать, когда это правильно. Он умеет ждать. Алена думала о том, как он ждал её все эти годы, и ей становилось стыдно за то, как долго она заставляла его ждать. И тепло от того, что он ждал. И страшно, потому что она знала: он будет ждать всегда, даже если она скажет, что не надо.
А еще она думала о том, что завтра придется звонить Саше. Говорить с ним о Наде, о ее возвращении, о том, что надо встретиться. Саша будет молчать долго, потом спросит: «Где она была?» А она ответит: «В Лондоне». Он скажет: «Понятно». И в этом «понятно» будет столько всего, что она не сможет расшифровать. А потом он спросит: «Когда?» И она скажет: «Завтра». И он опять замолчит. А потом скажет: «Ладно». И все. А она будет гадать, что он имел в виду.
Она думала о Введенском, о том, как он отреагирует, когда узнает, что Орловы вернулись. Он обрадуется. Для него это идеальный сценарий - все фигуры на доске, можно начинать партию. Он будет давить, манипулировать, искать слабые места. Он будет использовать Надю как рычаг давления на нее, на Сашу, на всех. А она должна будет сделать вид, что ее это задевает, но не слишком. Что она беспокоится, но не паникует. Что она контролирует ситуацию, но не настолько, чтобы он заподозрил, что она контролирует больше, чем он думает.
Она думала о том, как устала. Не от работы, не от войны, а от этой вечной игры. От необходимости быть сильной, когда внутри все разваливается. От того, что нельзя показать слабость, потому что сразу начнут давить. От того, что нельзя быть просто собой, потому что себя надо прятать за маской старшего лейтенанта, за маской Васьки, за маской правой руки Белова, за маской сестры, за маской женщины, которая любит и ждет.
А на самом деле она просто хочет лежать вот так, в тишине, смотреть в потолок и знать, что все, кого она любит, живы и здоровы. Что завтра не придется никого спасать. Что можно просто проснуться, сварить кофе, посидеть на кухне и никуда не бежать.
Но завтра придется бежать. И послезавтра тоже. И всегда.
Алена повернулась на спину, посмотрела в потолок. Там, на побеленной поверхности, кто-то когда-то нарисовал звезду. Наверное, отец. Он любил рисовать звезды, хотя, может, просто баловался, когда ремонтировал квартиру. Алена не знала. Она просто смотрела на эту звезду и думала о том, что, может быть, когда-нибудь, когда все это кончится, они все соберутся вместе. Надя и Витя, Саша и Ольга, Фил с Томой, Космос и она. Будут сидеть в этой кухне, пить чай, вспоминать старое. И не будет войны, и не будет страха, и не будет этих вечных «что, если».
И, может быть, Надя и Витя наконец поговорят. По-настоящему. Не о делах, не о схемах, не о деньгах. А о том, что чувствуют. О том, что боялись. О том, что хотели сказать, но не решились. И, может быть, тогда все наладится. Или не наладится. Но хотя бы станет понятно.
А пока тишина, потолок, звезда и мысли, которые никак не хотят успокаиваться.
Алена закрыла глаза. Завтра будет новый день. И новая война. Но сегодня она просто позволит себе побыть здесь, в этой тишине, с этими мыслями. И, может быть, уснет. Когда-нибудь.
Окончательно ее добил резкий, почти оглушающий стук. Дверь, не выдержав удара плечом выше слабого замка, с грохотом отскочила, ударившись о стопор и оставив на штукатурке свежий скол. Хотя у него были ключи - свои, которые она сама дала, когда он еще ночевал здесь нормально, а не врывался как в берлогу к медведице. Алена услышала этот грохот из спальни, где пыталась уснуть после всего этого вечера, и сердце ухнуло куда-то вниз.
Она выскочила в прихожую босиком, в той самой старой футболке, которая когда-то была его, а теперь пахла только стиральным порошком и одиночеством.
Он стоял на пороге, заполняя собой весь проем. Тяжело дышал, шумно, будто пробежал стометровку, а не поднялся на третий этаж. От него разило перегаром, дешёвым пафосом и дорогим коньяком, который он теперь считал своим естественным ароматом. Пальто черное, длинное, растегнутое. Глаза мутные, но цепкие. Он все еще видел больше, чем надо.
— Ален! — голос прозвучал слишком громко для ночной тишины маленькой квартиры, хриплый от выпитого и наглый от уверенности, что ему всё дозволено.
Он не ждал приглашения. Двумя шагами преодолел прихожую, и его руки, большие, с массивными перстнями, которые он носил теперь для солидности, впились ей в бока. Прижал к стене рядом с вешалкой. Холод черного пальто ударил в лицо, смешавшись с запахом его кожи - табака, пота и того самого коньяка.
— Космос, прекрати! Стой! — вырвалось у нее больше от инстинкта, чем от надежды быть услышанной. Она упиралась ладонями в его грудь, но это было как толкать бетонную стену. Он лишь фыркнул, и его губы, грубые, влажные, прижались к ее шее, поползли к щеке, пытаясь поймать ее рот. Дыхание было горячим и спертым.
Господи, как же ты меня достал, Холмогоров, — думала она, отворачивая лицо.
Пришел, блин, романтик. Ураган в человеческом обличье. Только раньше этот ураган приносил смех и безумные идеи. А теперь перегар и чувство собственности, которое липнет как грязь к ботинку.
— Чего прекрати? Соскучился я по тебе, Васнецова, — проворчал он прямо в ее ухо, и голос его звучал сипло, на грани шепота. — Все это дерьмо, то Белый с этим Фархадом трётся как собака, то Пчела со своими деньгами засунуть уже некуда, все равно пихает. Заебало! А ты как глоток чистого.
Глоток чистого, значит. А сам пришел это чистое выпить и выплюнуть? Или залить в себя, как ту самую водку, которую уже, наверное, литрами пьешь? Любимый наш философ-дебошир. Дошел до финальной стадии: когда все твои глубинные мысли можно свести к «заебало» и «дай». Великолепно. Из потенциального мыслителя в бычка, который ломится в ту же самую клетку, из которой сам же рвется на свободу.
Он не слушал ее. Одной рукой легко сжал оба ее запястья, другой обхватил за талию и понес в сторону кухни. Короткими, мощными рывками. Она брыкалась, пыталась вырваться, но куда там. Он был тяжелее, сильнее, и от него разило такой уверенностью в своей правоте, что тошнило.
— Космос, да ты с ума сошел! Отпусти! — ее голос сорвался на визг, отчаянный и беспомощный в замкнутом пространстве.
И ведь в соседней комнате Надя с Наташей. Надя, интересно проснулась когда он вломился? А если нет, если не проснулась, и он сейчас…
Мысль обожгла холодом. Она рванулась сильнее, но он только крепче сжал её талию.
На кухне он силой усадил ее на край стола. Стопки, оставшиеся с вечера, звякнули, одна упала на бок и покатилась к краю. Он встал между ее расставленных ног, прижавшись всем телом, не оставляя ни сантиметра для маневра.
— Вот так лучше, — донесся до нее его голос. Руки полезли под футболку, пальцы искали кожу. Он снова попытался ее поцеловать, но она резко отвернула голову, и его губы скользнули по щеке.
Лучше. Для кого, мудила? Для тебя? Это не близость. Это захват территории. Ты не любовник, ты оккупант. И она не женщина, а крепость, которую ты решил взять штурмом, потому что иначе не умеешь. Потому что слова кончились, остался только этот примитивный, животный язык.
— Нет! — это был уже не протест, а панический, животный крик, рожденный где-то глубоко в горле. Она изо всех сил рванулась, оттолкнула его лицо ладонью и соскользнула со стола, едва удержавшись на ногах, отступая к окну.
Только не здесь, не сейчас. Когда в соседней комнате Надя. Она и так уже все видела? Или нет? Если она проснулась, если она выйдет… Господи, какой ужас. Ее возвращение, их встреча - все это будет перечеркнуто этим свинством. Она будет думать, что Алена… что они так живут.
— Отстань! Не могу я сейчас! Не хочу, ты слышишь?! — голос дрожал, в нем была надрывная, абсолютная искренность. Это был не кокетливый отказ, а крик тонущего.
Пожалуйста, только не сейчас. Услышь меня. Не будь скотиной. Ты же можешь быть другим, я знаю. Я помню. Помнишь, как было раньше? Как ты ждал, как улыбался, как просто сидел рядом? Где тот Космос? Где он, мать твою?
Он замер. Но не от ее слов. Его взгляд скользнул по столу. Три стопки. Две пустые, одна с остатками. Недопитая бутылка «Столичной». Пепельница, а в ней четыре окурка. Рядом с пачкой «Парламента» лежали две сигареты «Мальборо». Которые она не курила.
Все. Увидел. Его пьяный, но все еще цепкий мозг складывает два плюс два. И получает не четыре, а гости. Нежелательные, скрываемые гости. Те, кому она зачем-то врала, что одна.
— Не можешь, — повторил он тихо, и его голос стал глухим, опасным, лишенным всякой интонации. — Не хочешь. Интересно… А пять минут назад могла и хотела? С кем?
Он сделал шаг к столу, не спуская с неё глаз. Ткнул пальцем в пепельницу.
— Это чье, Алена? Чье? Кто здесь сидел? За моим столом? — он ударил ладонью по столешнице, заставив звякнуть посуду. — Пил мою водку? И курил — он взял окурок с золотым кольцом, раздавил его между пальцами, — курил мои, нет. Не мои. Свои, падла, принес. Кто?
А вот и детектив Холмогоров вышел на след. Элементарно, Ватсон. Три стопки, окурки, чужая водка. Только ему невдомек, что эти гости те, кто был его семьей. Кого он клялся защищать. И кто сейчас, возможно, все слышит.
— Никого не было! — выкрикнула она, и голос прозвучал слишком высоко, слишком надтреснуто. Она понимала, что врет плохо, что её трясущиеся руки, бегающий взгляд выдают с головой, но остановиться не могла. — Я одна!
— Где он? — спросил он уже не ее, а словно обращаясь к самой квартире. — В шкафу? Под кроватью? На балконе, мерзнет, гад? Твой ублюдок, который так тебя взволновал, что ты мне… своему, который жизнь за тебя готов отдать, отказываешь?
Жизнь готов отдать. Классика. Любимая мелодия всех тиранов и алкоголиков. «Я для тебя всё, а ты…» И понеслась песня о жертве и неблагодарности. Только где эта жертва, когда он давит на шею? Где эта готовность, когда он видит во мне не человека, а вещь, которая посмела иметь свои желания?
Он резко, почти рывком отвернулся от нее. Его интерес к ее телу мгновенно испарился, сменившись другой, более жгучей страстью, охотой. Он повернулся, уже собираясь пройти в комнату, где мирно спала Наташа.
И в этот момент Алена услышала скрип. Не полов, балконной двери.
Нет. Надя. Она там была. Она все слышала. И сейчас…
Короткий, разгонный шаг от двери. И глухой, точеный удар снизу вверх, с разворота корпуса, в точку подбородка, где челюсть крепится к черепу.
Костный стук прозвучал странно глухо в маленькой кухне. Голова Космоса дернулась назад. Он не упал сразу, его тело, крепкое, на мгновение застыло в неестественной позе, глаза закатились, показав белки. Потом колени подломились, и он осел на пол, тяжело, как мешок с песком, ударившись плечом о ножку стола.
Алена смотрела на это, широко раскрыв глаза. В горле застрял крик. Надя стояла над ним, тяжело дыша. Ее кулак был сжат, костяшки покраснели. В ее глазах не было ни злости, ни сожаления. Только усталая ясность.
— Ты… ты его могла убить! — вырвалось у Алены шепотом, но в нем был не укор, а запоздалый, дикий страх.
Надя посмотрела на нее.
— Не могла. Я била не чтобы убить. Я била, чтобы остановить. — Она говорила спокойно, будто объясняла школьнику правила дорожного движения. — Контролируемый удар, с оттяжкой. Если бы хотела убить, била бы в висок или в основание черепа. Он бы не захрапел. Он бы захрипел. И потом замолк.
Алена перевела взгляд на Космоса. Тот лежал на боку, издавая тяжелые, прерывистые звуки. Живой. Но отключенный. Как выключателем щелкнули.
— Зачем? — прошептала она, хотя знала зачем. — Я бы сама…
— Сама? — Надя медленно, с убийственной меткостью, обвела взглядом кухню: сдвинутый стол, перевернутую стопку, ее собственную растрепанную футболку. — Это и есть твой метод? Дать ему обнюхать, облизнуть, прижать к столу, а когда уже полезет туда, куда не надо, начать кричать «не хочу»? Это по твоим учебникам КГБ, старлей? Тактика ублажения агрессора в надежде на его милосердие?
Алена побледнела еще сильнее. Слова сестры били больнее, чем удар кулаком. Потому что они были правдой.
— Ты не понимаешь… Он же…
— Он же что? — Надя шагнула ближе. Голос не повысился, но в нем появилась стальная нить. — Он же наш Космос? Он же потерянный и несчастный? Он же жизнь за тебя готов отдать? Посмотри на него, Вась. — Она мотнула головой в сторону бесчувственного тела. — Он уже ничего ни за кого отдавать не готов. Он готов только брать. Сегодня твоё тело, завтра твоё достоинство, послезавтра остатки твоего рассудка. И ты ему это даешь. Потому что боишься, что если скажешь «нет» по-настоящему, он уйдет. И будет пусто. Так?
Алена ничего не ответила. Сжала кулаки, ногти впились в ладони. Это была правда. Голая, уродливая правда. Она терпела. Потому что боялась. Потому что без него пустота. А с ним эта грязь. И она выбирала грязь, потому что в пустоте она уже была. После смерти отца, после отъезда Нади, после всего.
— Я не для того вернулась, — продолжила Надя уже тише, но не мягче, — чтобы смотреть, как вы друг друга по кускам раздираете. И не для того, чтобы ты продолжала играть в мученицу. Мне ты нужна целая. Со своей железной башкой, а не с этой тряпкой вместо воли, Алена.
Она ждала. Не оправданий, не слез. Ждала признания. Хотя бы молчаливого.
Алена отвернулась, уставившись в темное окно. Плечи напряглись, а потом, будто под невидимой тяжестью, ссутулились. Она кивнула. Один раз. Резко.
— Что делать?
Надя выдохнула.
— Ты моешь лицо, приводишь себя в порядок, вместе успокаиваемся. Потом поможешь перетащить его на диван. Я найду бинт и лед. Проснется, будем работать с тем, что есть.
Алена глубоко вдохнула, выдохнула. И повернулась. На ее лице больше не было паники. Была усталость, стыд и та самая, знакомая Наде, собранность. Маска старшего лейтенанта легла на место, хоть и треснутая.
— Ладно. Я сейчас.
— Васька, — Надя остановила ее, уже направляясь к аптечке. — Спасибо, что пыталась нас прикрыть. Глупо, но спасибо.
Алена лишь мотнула головой, не в силах говорить. Это спасибо было горше любой брани. Оно означало, что ее жалкая, неуклюжая ложь была замечена и понята. Понята как последний, отчаянный жест защиты. Даже если этот жест был обречён.
Она ушла в ванную, закрыла дверь, посмотрела на себя в зеркало. Бледная, растрепанная, с красными пятнами на шее - там, где он целовал. Она отвернулась, открыла кран, плеснула холодной водой в лицо. Раз, другой, третий. Пока не перестало жечь.
И ведь любила же она его.Всем сердцем. До сих пор любит, наверное. Но сейчас Алена его ненавидела. За то, что он делает. За то, во что превратился. За то, что она тоже превращается в кого-то, кого не узнает.
Она вытерлась полотенцем, заколола волосы в пучок. Взгляд стал сосредоточенным, хоть и грустным. Хватит ныть. Надо работать.
Когда она вышла, Надя уже сидела на корточках рядом с Космосом, приложив к его челюсти замороженные овощи, завёрнутые в полотенце.
— Помогай, — сказала Алена, вытирая руки. — Диван в зале шире, если вдруг начнет блевать, хотя бы не на кухонный пол.
Надя молча подошла, встала у головы. Алена взяла за ноги.
— Раз-два, — скомандовала Алена, и они синхронно приподняли его. Он был тяжелым, что в принципе не удивительно. Девушки двигались мелкими, неловкими шажками.
— Не жрет ни черта, зато тяжелый, будто за троих уплетает, — сквозь зубы процедила Алена, изо всех сил удерживая его ноги.
— Все та же туша, — отозвалась Надя, с трудом переваливая порог. — Только раньше в этой туше мозги были, видимо, на спирт и обиду променял.
Вытащив его с горем пополам, бросили на диван. Тот грузно плюхнулся, отчего пружины жалобно заскрипели. Алена, отпустив ноги, выпрямилась, потирая поясницу.
— Спасибо, что мне хотя бы не врезала, — сказала она неожиданно, усмехнувшись. Голос правда был еще глуховат, но прогресс был. — И что влезла тоже.
Она нагнулась, поправляя под Космосом сбившуюся подушку, не поднимая глаз. Надя улыбнулась, отходя к окну.
— Зови, если в следующий раз то же самое повторится, — отозвалась Надя. — Только я в следующий раз нос сломаю.
Алена выпрямилась, посмотрела на сестру. Та стояла у окна, в профиль, смотрела на светлеющее небо. И в этот момент Алена снова увидела ту Надю, которую помнила. Не сломленную, не загнанную. Сильную. Как отец.
Спасибо, Надь, — подумала она. — За то, что вернулась. За то, что влезла. За то, что не даёшь мне утонуть в этом дерьме. Даже если для этого приходится вырубать лучших друзей.
Она посмотрела на Космоса. Спал. Тяжело, некрасиво, с открытым ртом. И от этого стало ещё больнее. Потому что этот человек, который сейчас лежал здесь, разбитый и жалкий, когда-то был тем, кто ее спасал. Кто ждал. Кто любил. И она до сих пор не знала, где прошла та черта, за которой любовь превратилась в эту грязную, пьяную похоть.
— Кофе у тебя есть? — спросила Надя, и голос её прозвучал так бодро, будто она только что вернулась с утренней пробежки.
Алена вздохнула.
— Ты спать не собираешься?
— Сон это для тех, у кого совесть чиста, — отчеканила Надя, и в её голосе снова появилась та самая сталь. — У меня, как ты понимаешь, с этим делом напряженка. Кофе, Вась. Черный. Если нет, сойдет и чай.
Алена пошла на кухню. Включила свет, поставила чайник. Руки всё ещё дрожали, но она заставила их успокоиться. Надо было что-то делать. Занимать себя. Чтобы не думать.
Она смотрела, как закипает вода, и думала о том, что все это не конец. Это только начало. И что, может быть, когда Космос проснется, они наконец поговорят. По-настоящему. Не в пьяном угаре, не в драке, а так, как должны были поговорить давно.
А может, не поговорят. Может, он уйдет и больше не вернется. И тогда она останется с этой квартирой и с чувством, что она снова одна.
— Вась, не усни там, — крикнула Надя из зала.
Алена усмехнулась, достала две кружки.
— Иду, — ответила она.
И понесла кофе. В новый день. Который, как она уже знала, будет не легче предыдущего. Но хотя бы не один.